Дорога без начала и конца. Дневник Малки Радбель

Эх, железная дорога!
Ох, стальная магистраль!
Электрическияе боги обещали пастораль.
Эх, квадратные колёса!
Ох, кудрявые столбы!
Кровоточащие дёсна обеззубленной души…
Ю. Шевчук. «Дорожная», альбом «Время» 1985 г.

Шёл 19-й день отдыха в Новом Афоне. Народу, день ото дня в пансионате становилось всё меньше и меньше. Иногда даже казалось, что почти пустой пансионат напоминает мифический «Летучий Голландец», назло времени и непогоде плывущий в некуда по волнам: без людей, без цели, без скрипа мачт и бьющих о форштевнь волн. Постояльцев, приходящих поесть, в столовой практически не осталось, и боевая группа собачьих попрошаек, оккупировшая на время дорогу к щедрым людским презентам, самоликвидировалась под напором тяжёлых обстоятельств. Во всех мыслимых уголках курортного городишка, на разложенных прямо на асфальте деревянных ящиках, стали торговать только что созревшими: виноградом «Изабелла», арбузами, инжиром и позднеспелыми сортами персиков. Благодать, да и только!

- Эх, ну до чего щедра абхазская земля! Охренеть можно, ей Богу! Кажется, посади вечером лыжную палку, а наутро уже персиковое дерево вырастет! Но, всё же скучновато, немного уныло и пресно от размеренного отдыха и неторопливой провинциальной жизни! Заржаветь можно! – часто повторял Пурков тёплыми душными вечерами, сидя в номере перед большой тарелкой переспелого, треснувшего ароматного инжира, слушая мерное, убаюкивающее стрекотание цикад под окном. – Сходить куда бы ещё…где не ступала нога человека…Тьфу, ты пакость, конечно же курортника!

… Пурков, решивший от мучавшего его постоянного безделья посетить очередной эскурсионный объект - железнодорожную станцию «Новый Афон», уныло брёл по заплёванному и усеянному «бычками» тротуару с крепко державшей его за руку Рахилью. Прямая и вроде как без выбоин длиннющая улица имени верного сталинца Нестора Лакобы тяжело переваривала невиданное нашествие российских курортников всех мастей и размеров, которые разомлев от иступляющей жары и удушающего асфальтового марева, лениво ходили между киосков со снедью и напитками. Вид озабоченных поиском свежих витаминов и дешевой выпивки унылых и потных туристов навевал тоску и отбивал всякое желание продолжать дальше путешествие.

- Ух ты, чёрт!! Вот гады, понаехали!!! Суки семисвечные! Чалдоны! Слепые, что ли?! Все ноги оттоптали, как в метро на переходе, ей Богу! – громко возмущался Пурков, выдираю ступню из под толстой красномордой тетки в застиранном цветастом сарафане, мятой панаме и початой бутылкой пива «Охота» в руке, пригвоздившей его к асфальту. Растолкав локтями по сторонам малость очумевший от жары и пивных паров курортный народ, он решительно двинулся к ветхому деревянному киоску с выцветшей вывеской «Ремонт часов»… Несмотря на вывеску, вероятно сохранившуюся с достопамятных советских времен, в киоске торговали активно мороженым, пивом и всякой остальной дребенью, не имеющей никакого отношения к часам. Купив в киоске себе и жене мороженое за 7 рублей, Пурков, облизывая сливочный шарик на вафельном стаканчике, из под насупленных бровей, шёл и молча оглядывал разложенные вдоль тротуара горы дешевого турецкого сувенирного хлама. Они уже прошли около трех километров от ворот пансионата, но никаких явных признаков вокзала, с его обычной людской суетой и занудными объявлениями по громкоговорящей связи, пока не наблюдалось. Многозначительно посмотрев на сосредоточенно обходящую раздавленные на асфальте переспелые груши, жену, Пурков раздраженно пробурчал:

- Рахиль! Ну вот, и вляпались в историю, ага! Может быть, даже не туда идем! Послушали, местных дураков – «идите прямо, никуда не сворачивая пока ступени не увидите». Какие, на хрен, ступени?! Занесло!! Вроде как потерялись! Я вот еще не могу забыть прошлогоднего нашего похода на железнодорожный вокзал в Гаграх, который был похож на руины Сталинграда в 43 году! Помнишь? Мы там еле-еле от стаи бродячих собак убежали, которые жили в ячейках камеры хранения, в подвале здания. Они, эти бешенные собачуры, как черти из табакерки при моём появлении начали выпрыгивать! Да-а-а-а…О, Боже…Как мы бежали….Нет, даже не бежали – летели над землей, точнее над ступенями…Ну чисто как спринтеры на Олимпиаде!!! Я тогда ещё, подскользнулся и упал на лестнице, навзничь прямо в собачье дерьмо. Вспоминаешь или нет?! Нас спасла от своры бабка-армянка, которая собирала лавровый лист около разрушенных до фундамента билетных касс! Вспомнила!? Она своим раритетным самшитовым костылем всех гавкающе-кусающих зверюг разогнала! Эх, ну и весело было!

…Пурков, мечтательно закатил глаза, смотря на лазоревое небо без единого облачка, и снисходительно ухмыльнулся, очевидно вспоминая нешуточный переполох в дружном собачьем семействе, внезапно потревоженном любопытными москвичами. Рахиль, выслушав обидный обвинительный монолог мужа, дипломатично промолчала. Авантюрная идея облазить все местные полуразрушенные железнодорожные станции, чтобы найти на их территории массу интересных объектов для фотографирования принадлежала именно ей. Чтобы как то разрядить назревающий нешуточный скандал и узнать сколько осталось идти до треклятого железнодорожного вокзала, она быстро подошла к шкандыбающей впереди с костылём бабульке, закутанной снизу доверху до всё черное и тихо спросила:

- А-а-а…Извините… Вы не подскажите, где находится железнодорожная станция «Новый Афон»?

- Вай, вай, вай, вай…Наринэ?! Барэв! Ди им кянки кторнес! Инчь ка чка! Чка?!

- Бабушка, где вокзал? Вы по-русски говорите?! – раздраженно повторила вопрос Рахиль и с нескрываемым осуждением посмотрела на стоящего рядом Пуркова, словно пытаясь сказать, что порядочные женщины к глухим каказским женщинам не пристают.

- Вай, вай, вай! Что-то я слепая стала, не вижу совсем…Наринэ, внучка – это ты опять бабушку Аиду разыгрываешь? Думаешь, если я очки дома забыла, то можно надо мной издеваться? – Бабулька, подслеповато щурясь в упор смотрела на Рахиль, явно принимая её за другого человека…- Тэр аствац! Инч ду узум эс?!

- Нет, нет – я не Ваша армянская внучка, к счастью!! – гордо воскликнула Рахиль. – Я из Москвы! А Вы не подскажете….

- Вай! Тэр аствац! Я пока только слепая, но не глухая, радость моя! Извини, если ошиблась! Иди прямо, москвичка, до вокзала пять минут твоим шагом… Увидишь огромный гранат, а рядом ступени, взбирайся по ним наверх – это и будет вокзал. Ануш! Храни тебя Господь! – Бабулька перекрестила Рахиль широким размашистым жестом и, громко постукивая костылём по разбитому асфальту, двинулась дальше…

- Бог ты мой! Просто какой-то анекдот! Ну каких старых клоунесс только тут не встретишь, а! Полоумные афонские бабки узнают во мне меня любимую внучку! – Многозначительно покачав головой, пробормотала Рахиль, явно обескураженная, что её принимают за лицо армянской национальности. – Неужели я похожа?!

- Но, но – потише, Фиалка Монмартра!! Это Кавказ, а не Бирюлёво! Здесь за каждое слово, тем более оскорбление можно вляпаться в историю с очень печальным концом! Понятно, я говорю? Напрасно ты так оскорбляешь армянскую бабушку: дорогу показала, извинилась за ошибку, назвала тебя красавицей! Чего ещё надо? – Возмущенно отозвался Пурков, вполне согласный с бабулькой, что загорелая Рахиль со своим длинным семитским носом сильно смахивает на представителей местного населения. – И вообще…Она тебя еще, ко всему прочему и перекрестила, то есть пожелала тебе удачи в делах и личной жизни!

- Вот оно, дерево, впереди!! Видишь?! Гранат, и ступени, идущие вверх! Ура-а-а-а!! – Вдруг закричала на всю улицу Рахиль, явно пропустив мимо ушей замечание Пуркова о необходимой в этих краях политкорректности при разговорах с местными аборигенами.

Супруги увеличили шаг, явно обрадованные, тем, что цель путешествия достигнута и теперь предстоит нешуточная фотосессия, на которой будет заснят своебразный абхазский железнодорожный пейзаж с жуткими развалинами вокзала и заросшим бурьяном искорёженным перроном. Впрочем, к счастью, их самые худшие ожидания не оправдались и железнодорожная станция «Новый Афон» предстала перед ними в своей первозданной красе. Изумительное по красоте и архитектурному замыслу двухэтажное здание вокзала, явно было построено в 50-е годы. Когда то покрашенное в белый цвет, с выбитыми стеклами, в стиле «сталинский ампир», здание внушало безусловное уважение своим видом, напоминающим старинную дворянскую усадьбу с её всевозвозможными классическими деталями – коллонадами, пилястрами и портиками. От главного входа в вокзал, начинающегося с выщербленной, загаженной птичьим помётом и окурками лестницы, высилась полукруглая дорическая ротонда с кольцом колонн, размещенных вдоль стен, и проржавемшим могучим куполом. По бокам главного копуса, украшенного сандриками и маскаронами, расходились широкие лестницы, наполовину занавешенные огромными ветвями айвы и граната. Боковые лестницы, опоясывая здание полукругом, выводили идущего прямо на широкий перрон и в анфиладу внутренних помещений – камеру хранения, зал ожидания, билетные кассы и буфет, покрашенные когда-то в небесно-голубой цвет. Сейчас же старая краска на стенах, вздыбилась от влажности, омерзительными скрученными ломтями, обнажая под собой черную липкую плесень и хаотично бегающих мокриц…Стекла, там где они были заботливо вставлены в окна и в двери, оказались выбиты, валяясь повсюду на грязном мраморном мозаичном полу, вперемешку с человеческими испражнениями…Однако самое удивительное было то, что практически все двери на вокзале отсутствовали. Вместо них зияли проёмы с дверными коробками и ржавыми петлями. Кто и когда смог утащить все двери на вокзале и с какой-такой целью, оставалось неразрешимой загадкой. Выйдя на совершенно безлюдный перрон, Пурков, увидел сидящую прямо на рельсах перед вокзалом «оранжевую бабу». Ничего необычного в облике измученной тяжелой неженской работой путейщицы не было, даже напротив – она ничем не отличалась от сотен таких в оранжевых жилетах, забивающих костыли по всем железным дорогам России. В Абхазии, как оказалось, тоже тяжелую работу, связанную с ремонтом рельсов и шпал под дождем и палящим солнцем выполняют представители прекрасного пола. Почувствовав на себе внимательный и не совсем почтительный взгляд Пуркова, дама в оранжевом жилете, нервно поправила клетчатый платок на голове, смачно высморкалась на пыльные шпалы и хриплым голосом произнесла:

- Э-э-эх… Рожа бесстыжая…Вылупился…Ну и чо зыришь, турыст?! Интересна как баба опосля рабочего дня дрезину ожидаить?! Ну, на - смотри, смотри, тока не ослепни, ага!

- Здрасьте! Да не злитесь, что ли… Я хотел только спросить, а Вы сразу ругаться! Нехорошо! А я думал в Абхазии гостей, по-другому встречают!

- Дык, на хрен ты мне нужен, незваный гость какой выискался! Эвона – на себя - то посмотри, вылитый упырь! Жадный, небось, али как? Квартиру хошь сдам табе за сто пятьдесят рублёв в мансарде?! Нужник, умывальня и душ во дворе, жрачка в магазине, супротив вокзала. Нешто лучшее найдёшь?! Годится? Тока долго не думай, милок, а то чичас меня Арсенич с мужиками на дрезине забирать приедет.

И точно! Как в воду смотрела горлопанистая в оранжевом жилете! Со стороны Гудауты, отчаянно сигналя, мчалась девятиместная мотодрезина ЭСУ2А, окутывая черно-сизым дымом мелькающие вдоль дороги раскидистые яблоневые деревья. Пурков, искоса наблюдая за быстро приближающейся дрезиной и понимая, что времени на продуктивное общение с представителем местной железной дороги осталось очень мало, скороговоркой спросил:

- Спасибо, не нужно мансарды! Вы только скажите, ради Бога, куда двери то подевались на вокзале?! Не одной двери нет, честное слово!

- Двери-и-и-и?! Ну-у-у ты загнул, милок! – удивлённо протянула путейщица и нервно хехекнув в большой натруженный кулак, вдохнула-выдохнула горячий шпало-рельсовый воздух, пропахший креозотом, и с достоинством выдала:

- Двери то…того…это самое…марондёры тутошние стыбзили, ага! Всё ташшили, абхазцы и армяны, всё, шо можа на себе унести, в рот им дышло! Во как усё было в 93 году! Даже вот унитазы с кафельной плиткой вывернули к едрёной фене из вокзального тувалета! Им, бесстыжим мордам, моя своячница Степановна гырит: «Чаво же вы, проклятые хвашисты, государственно имущество воруете, хто вам, христопродавцам разрешенье дал марондёрничать?!» А они ей: «Отойди бабка, пока мы тебе аккуратно дырку в голове не сделали, не мешай нам родные дома благоустраивать! Какие мы на хрен, марондёры, мы трудовой народ! Вокзал, мол, на хрен никому не был нужен, тока русским и грузинам, а нам абхазам ща унитазы и двери нужны!» Вот и весь сказ! Разворовали, супостаты, всё шо было на вокзале!! Скамейки и те повыдёргивали! А стёкла побили, просто так, из-за фулюганства! Туточки, 10 лет назад, от Гульрипша до Очамчиры марондёры-абхазцы 36 километров железнодорожного пути срезали, как корова языком слизала, мамук их задери!! И усё продали туркам в обмен на бензин! Во-о-о-о какие нехристи-то! – Перейдя на истошный крик и завибрировав от возмущения, исторгала из себя правду-матку путейщица.

- Ильинична! Ау-у-у-у…На митинге, что ли!? Кончай базар!! Домой ехать собираешься?! – Из окошка остановившейся напротив них дрезины высунулась голова плешивого мужичка с лицом дамского угодника и плотоядно ухмыльнулась.

- Арсенич! Родненький ты мой, успел! Дык, я мигом, ага! Туточки турыст меня всё пытает – куда двери на вокзале делись! А кому они чичас на хрен нужны то, энти грёбанные двери, а!? Ну народ пошёл, турысты – ети иху мать! Смех да и только! А то шо абхазцы кажный божий день, рельсы со шпалами по ночам ломами выворачивають в тупиках, для строительства домов, он меня забыл спросить! Эх, приезжие – чудной народ, ей Богу! – После этих слов путейщица смачно плюнула себе под ноги и нелепо отклячивая внушительных размеров зад, полезла по лесенке в кабину.

….Пурков, подняв голову, с интересом посмотрел на видавшую виды дрезину, битком набитую трудовым народом, с истрёпанными ветрами и загорелыми до черноты лицами. «Народ», между тем, с таким же нескрываемым интересом смотрел во все глаза на Пуркова, стараясь определить сумашедший он, или только притворяется. Громко заверещав на все окрестности противным свистом, дрезина, быстро набирая с места скорость, помчалась в сторону Сухуми, оставляя после себя густое облако удушливого дыма от соляра…

- Кошмар!! Нет - это даже не кошмар, а настоящее патологическое хамство! Я его, видите ли, как последняя дура ищу по всем вокзальным грязным закоулкам, а он тут…беседует!! Да, да – беседует с полоумными бабками! Я просто удивляюсь – где бы ты не находился, обязательно находишь малопонятных субъектов для чесания языка! Жаль, что ты с этими краномордыми алкоголиками на дрезине не уехал, а то бы они тебе очень много интересного рассказали! - Прокричала с жутким надрывом Рахиль, свои претензии, к стоящему в одиночестве на ржавых рельсах Пуркову. Однако тот, пораженный незатейливым тотальным уничтожением местным населением когда-то красивого вокзала и превращением его в склад мусора и общественную уборную, обескуражено молчал…

- Ладно…Чего кричать то? Что надо увидели, где надо сфотографировались – и то хорошо! Пошли домой, вроде как темнеть начинает. – Примирительно ответил Пурков, ясно показывая, что чувствует свою вину и готов искупить её любыми средствами. – Предлагаю сейчас выйти на привокзальную площадь и поймать местного таксующего аборигена, или на худой конец доехать до пансионата на маршрутке, чтобы не тащиться по полупустым улицам…

Через пару минут они уже стояли на площади, и терпеливо ждали, когда из-за поворота появится долгожданный автомобиль. Наконец, скрипя отчаянно тормозами и изрыгая клубы выхлопных газов, со стороны Сухуми показалась зеленая «шестёрка»…Пурков, сделал шаг к поребрику и поднял руку…

- Вот это да-а-а! Хасан!? Салам!! – Восторженно воскликнул Пурков, увидев как из окошка притормозившей рядом с ним машины, выглянуло знакомое загорелое лицо местного краеведа-хемшила. – Нет, честное слово - такое чудо может быть только в Абхазии!

- Вы в пансионат?! – Без особенных эмоций спросил улыбающийся Хасан, невозмутимо переместив погасшую сигарету из одного угла рта в другой. – Я из Сухума еду, с базара, мёд и груши на продажу отвозил. А вы, я смотрю, всё местные вокзальные Достопримечательности оглядываете?! Устали, наверное? Ну, давайте садитесь на заднее сидение, только осторожнее, там пакеты с аджикой стоят. Вы их на пол аккуратно положите, чтобы не испачкаться…Ну, залазьте быстрее…

Пурков, мигом распахнув дверцу «жигуля», влез, негромко чертыхаясь первым. Затем с трудом переложил на пол увесистые черные пакетищи с аджикой, распространяющие одуряющее вкусный аромат на весь салон и подал руку Рахили…

- Устроились? Ну тогда погнали, как полагается!!! С музыкой!!! – Полуобернувшись и хитро посмотрев на скорчившихся около пакетов с приправой уставших супругов, произнес с хрипотцой Хасан, лихо газанул с места, вышел на магистраль и помчался к пансионату. Потянувшись к видавшей виды магнитоле, он достал из кармана рубашки поцарапанную кассету BASF, вставил её, нажал клавишу… Вывел громкость на полную неприличную мощность и…на всю курортную улицу имени Нестора Лакобы раскатистый мужской голос из динамиков увесисто прорычал: «Хейа-а-аяяа!!! Ррр-ррр!!! Аа-ас-ссса-а-а-а!!! Хейа-а-аааа!!!» Затем раздались звуки задорной кавказской мелодии размером три четверти, и бархатистый баритон с сильным акцентом под аккомпанемент аккордеона бескомпромиссно вступил: «Аа-дыги на земле мое-е-ей живут, их изда-авна-а черкесами-и-и зову-ут…бывает жарко только от веселья-а-а-а…когда невесту замуж отдают…». Супруги нервно вздрогнули от взрывоподобного песенного наступления на барабанные перепонки лихого джигита-песенника и с недоумением посмотрели друг на друга.

- Чего, не нрави-и-ится?! Это же группа «Домбай» из Карачаевска!!! Если вы в Абхазии отдыхаете, то непременно должны послушать, ну хотя бы одну, да-да, хотя бы одну песню группы «Домбай»! Саша Мелекаев, солист, дай Аллах ему здоровья, когда приезжает к нам с группой в Сухум на гастроли, то его встречают как падишаха – на руках носят!!! Аллахом клянусь!!! А песня…песня называется «Адыги»…Слушайте молодые, впитывайте дух Кавказа!!! – Прокричал истошно побагровевший от натуги Хасан, выбивая такт лезгинки на «баранке» закорузлыми ладонями, и еле-еле сдерживающий горячее желание показать гостям, как надо танцевать прямо в салоне автомобиля… «Асса-ааа-а!!! Ууу-у-яя-ааа!!! Салам тебе, Кавказ!!! Рррр-рррр!!!» - неслось из бешено вихляющей восьмёрками по пустынному шоссе машины, летевшей по выбоинам на скорости 120 км в час…Супруги, подпрыгнув пятнадцатый раз на очередной выбоине и синхронно истошно крикнув в унисон солисту группы «Домбай» характерное кавказское «Аяяя-яияй-ааааа!!! Ррр-рррр!!!», окончательно поняли, что по- другому, в Абхазии на транспортных средствах не ездят…Наконец, бешено взвизгнув плохо отрегулированными тормозами, «жигуль» свернул с улицы к высоким железным воротам КПП и остановился. Между тем, на звук оглушительно громкой музыки, разносившейся из салона машины на все широкие абхазские окрестности, из ворот лениво вышел полусонный охранник в камуфляже и стареньким АКМ на плече, искоса посмотрел на знакомую физиономию Хасана, молча открыл ворота и «шестерка» сорвалась с места. Через пару-тройку минут, Пурковы с почётом и под звуки обжигающе-танцевальной «Песни джигита» были доставлены прямо к ступенькам пансионата…

- Ну спасибочки-и-и-и, Хасан!! Такое впечатление, что мы побывали на живом концерте группы «Домбай»! Тьфу ты, нет, не то! Как на действующем вулкане побывали, прямо в его кипящем жерле, во! Не-е-е-а, не то! Словно раскалённой докрасна чугунной сковородой по голой спине провели, вот так!!! Классно, аж мурашки по спине ходят, крупные такие…мурашки, во как пробирает!! Хасан! Вот чего хотел спросить, пока ехали в машине. А чего у вас с железной дорогой то творится?! Такое впечатление, что только вчера закончилась вторая мировая, ей Богу! Жуткие ощущения! Что ни вокзал, то одни заросшие травой-муравой жалкие руины, грязь, бардак, разбитые стёкла и перроны с выбоинами! – Без всякого долгого предисловия начал рассказывать Пурков приятелю о наболевшем, прекрасно понимая, что Хасан знает истинное положение вещей и не будет ничего скрывать в угоду мифической политкорректности.

- Спрашиваешь, что у нас с дорогой творится? Непростой вопрос…не к месту он…А ты что интересуешься конкретно железной дорогой в Абхазии или просто историей ЧЖД?!

- Интересуюсь и очень сильно, особенно периодом с 30 по 50-е годы, но в российской периодике почти ничего нет, особенно по истории строительства этого абхазского участка ЧЖД, от Ингури до Мзымты. А у тебя в хемшило-амшенском архиве случайно ничего не завалялось?

- Ну ты скажешь! Прямо обидеть хочешь старика, Аллахом клянусь! В моём архиве никогда ничего «не заваливается», всё в полном порядке! А насчёт железной дороги ...надо подумать…Есть вроде как у меня в шифоньере, кое-что интересное для тебя…Завтра после 11 часов зайди ко мне, постараюсь помочь…

- Большое спасибо, многоуважаемый дед-краевед! Иншалла! Завтра в 11 часов буду у забора! Ты только своего зверюгу-волкодава Карачая, придержи, пожалуйста, а то чего - то он на меня подозрительно смотрел в прошлый раз!

...На следующее утро, ровно в 11 часов, Пурков стоял напротив знакомой чудной калитки, сделанной мастеровитым предприимчивым хозяином из спинки старинной кровати. Скосив глаза на табличку «Осторожно ОЧЕНЬ злая собака», прибитую к увитому павиликой и диким виноградом забору, он через его щели увидел гуляющего взразвалочку вдоль стены дома огромного Карачая. Почуяв чужака, кобель громоподобно пару раз гавкнул, и угрожающе зарычав, мигом подбежал к приземистой калитке, уставившись на Пуркова выпученными от ярости желтыми глазами.

- Карачай, фу! – Раздался тут со ступенек знакомый голос Хасана, который взяв цепь с карабином, подошел к волкодаву и, прицепив его за широкий брезентовый ошейник, с трудом оттащил к стоящей около летней кухни громадной будке. – Заходи, Геннадий, заходи дорогой, не стесняйся. Я тебя давно жду, что-то не спалось ночью…Эх, разбередил ты мне душу…Я вот тебе вчера обещал отдать нечто интересное по железной дороге, но, наверное неправильно выразился, извини… Ты знаешь – вот какое дело…У меня с конца семидесятых на крыше шифоньера лежит в холщовой сумке непонятная рукопись, принесенная мне мальчишками, которые узнав, что я занимаюсь этнографией и краеведением, решили преподнести мне «подарок». Я этот «подарочек» взял, конечно же, предварительно спросив, откуда они эту пыльную сумку, всю испачканную в кирпичной крошке стащили. Те говорят, мол, играли недавно в прятки у заброшенного дома путевого обходчика Арута Янукяна в селе Псырцха, который умер от старости год назад, и решили по детской своей неуёмной любопытности залезть в летнюю кухню. Отодрали пару досок от заколоченного окна, влезли внутрь … Подумали, по своей детской бестолковости, что дед, который жил бобылём, мог на старости лет спрятать клад. Полезли искать богатство ребятки зачем-то на печь «шведку», а самый маленький – Гоча Коркия, решил залезть наверх, к самому дымоходу и поискать около трубы. Ногу то поставил на край кирпичной кладки, упёрся, чтобы подтянуться, и тут…кладка начала обваливаться! Отбежал пулей в сторону, стоит испуганный! Тут ребята подскочили, смотрят у их ног куча кирпичей, а под ними странный свёрток, перевязанный полуистлевшим шпагатом. «Клад, деньги!!» - завизжали поначалу глупые сорванцы от восторга. Вытащили аккуратно свёрток из под кирпичей, вылезли обратно в окно, заколотив его опять, от греха подальше, и побежали в одну из заброшенных келий Афонского монастыря, рассматривать найденную добычу. Там развернули, смотрят внутри холщовой сумки лежат необычные листы бумаги, очень толстые, исписанные мелким таким, почти бисерным почерком. А под ними, еще стопка листов бумаги, нарезанная из обычных обоев, тоже вся исписанная частью чернилами, частью химическим карандашом. Очень уж они расстроились, хотели сначала выбросить, но Гоча предложил мне все эти бумажки за 5 рублей продать, чтобы всем хватило на лимонад и мороженое. Так и порешили…Принесли они эту рукопись, решив, что именно мне она и нужна. Я её вынул из сумки, пробежал глазами – ерунда какая-то, бабская дребедень, сплошные еврейские имена и фамилии. Ну…отдал 5 рублей, взял сумку и…положил её на шифоньер. Больше тридцати лет лежит! А зачем она мне? Не знаю, клянусь Аллахом! Скорее всего, эта сумка тебя дожидалась…Женщина, которая написала эту рукопись, вроде как принимала участие в строительстве железной дороги в Абхазии. Её даже некоторые абхазские старики хорошо помнили, говорят очень красивая была, статная такая…Она в 44 году от сюда уехала, и больше её никто никогда не видел…Вот такие сюрпризы для тебя, Геннадий... Бери, не стесняйся…Она тебе пригодится, эта рукопись, я знаю, бери…

- Спасибо, Хасан! Не ожидал! Просто мистика какя-то! Один человек тщательно спрятал рукопись в печи «шведке», другой, Арут Янукян, жил почти тридцать лет около этой рукописи, мальчишки нашли её, ты рукопись хранил, а я, в свою очередь, должен дать её некую вторую жизнь. Так?!

- Именно так, Гена, Дай этой рукописи вторую жизнь, так говорит моё стариковское сердце…

…Придя к себе в номер с рукописью в руке, завёрнутой в грязный холщовый мешок, Пурков, тут же осторожно вынул чужое литературное творение и принялся его внимательно рассматривать. Рукопись состояла из двух частей, первая, наиболее толстая, была написана каллиграфическим почерком профессионального бюрократа, на разлинованной и порезанной в формате тетрадных листов ватманской бумаге. Под ровными строчками предложений, явственно проступали, стёртые ластиком контуры карандашных набросков неких сложных чертежей, сопровождающиеся математическими выкладками. Вторая часть рукописи, была сотворена из кривовато нарезанных обычных бумажных обоев, тоже педантично разлинованных, заполненных убористым почерком на обеих сторонах, прямо по рисунку в виде кленовых листиков. Удивительно, но состояние рукописи, которая вроде как тайно хранилась в кирпичном массиве печи, оставляло желать лучшего. Некоторые листы были почти полностью нечитаемы, из-за попавшей на них воды. Затёки расплывались по листам и размывали целые абзацы. Может сам автор хранил рукопись в другом месте, а дед Арут просто перепрятал её, видя, что она подвергается порче?! Вот вопрос, никогда не отгадаешь! Пурков озадаченно потер кончик носа и тяжело вздохнул…Некоторые листы рукописи оказались перепутаны, другие вообще отсутствовали, но учитывая тот факт, что они неизвестным автором были предусмотрительно пронумерованы, то не составило большого труда найти начало и с наслаждением добраться до истины. Титульная страница рукописи, найденная Пурковым, представляла собой типичную обложку гроссбуха, на которую был наклеен небольшой квадратный лист бумаги с надписью, выполненной чёрной тушью, скорее всего при помощи рейсфейдера…


Добавить комментарий