Расстрелянный паровоз Юнга

Трехосный полутанк-паровоз мощностью 110 л.с.,
крупного вагостроительного предприятия «А. Юнг»,
был одним из основных локомотивов немецких,
военно-полевых железных дорог времён Второй
мировой войны с 1939 по 1945 год.
Л. Москалев, «Наши узкоколейные паровозы», изд-во
«Железнодорожное дело», Москва. 1997 г.

…Пурков привычно дремал после обеда на лавочке, в задумчивой позе роденовского «Мыслителя» перед зданием пансионата, периодически косясь на сидевших рядом загорелых мальчишек. Десятилетние оторвиголовы, шумно обсуждалислучайно найденный ими на горной поляне паровоз, стоящий в гуще непроходимого леса без полагающихся рельсов и другого подвижного состава.

- Вот какой раз тебе говорю, Юрка, этот паровозик немцы оставили, когда сматывались из Кавказа, мне так папка сказал. Он знает, ага, точняк!! Как пива «Охота» поллитруху выпьет, он такие загогулины выделывает, так про нашу историю рассказывает, что историчка Татьяна Сергеевна ему в подмётки не годится! Ну вот…Его, этот немецкий паровоз партизаны местные, всякие там абхазы-армяне подорвали, а когда побежали обратно, в свою Германию, то забыли его, не тащить же такую тяжесть по горам!

…Пурков, выйдя из полудрёмы, стал вслушиваться в отрывки необычного разговора галдящих мальчишек, стараясь разобраться, кто и зачем взорвал «немецкий» паровоз в горах, как смогли найти столь странный эскурсионный объект живущие в пансионате. Через пять минут, изнывая от любопыства, он многозначительно кашлянул, повернулся к малолетним колумбам и, стараясь придать голосу бепристрастность строго спросил:

- Молодые люди, что-то вы не там диспут устроили! Пансионат сейчас спать ляжет, а вы кричите на весь Афон про какой-то паровоз! Чуть-чуть потише, можно?!

- Можно!! – ответили хором притихшие спецы по паровозам и, насупившись, замолчали.

- Вы ребята продолжайте, только потише. Кстати говоря, и мне, не расскажите про этот злочастный, гниющий паровоз, стоящий в горах без рельсов?

Тот из мальчишек, который и был главным рассказчиком всей необычной истории, переглянулся со своим собеседником Юркой, многозначительно посмотрел по сторонам и тихо пробурчал:

- А чё, можно… Только Вы это, не рассказывайте другим, ладно, а то еще увезут паровоз в Москву, на Поклонную гору, чтобы на него всякие приезжие лохи зырили! Не будете трепаться - то, честное слово дадите?

Пурков выслушал необычный ультиматум, обескуражено задумался и, решив, что лучше не спорить с обладателями паровозной тайны, крякнул:

- По рукам, рассказывай!

… Через полчаса сбивчивого и не совсем понятного рассказа Жеки, так звали двенадцатилетнего мальчугана, Пурков понял, что высоко в горах, а где именно понять трудно, находится остов странного паровоза, приземистого, с многочисленными отверстиями в корпусе от пуль, но аккуратно покрашенного шаровой краской. Главным же инициатором данной, весьма продолжительной по времени «эскурсии» к забытому Богом паровозу, оказался отец Жеки, узнавший сей секрет от седобородого сторожа Ново-Афонского монастыря Матвея Кондратовича, рассказавшего за рюмкой чая в располагавшемся недалеко от обители кафе, о необычных для этих мест достопримечательностях. Пурков, немало заинтригованный раскиданными на тайных, горных тропах паровозами, в категоричном тоне попросил Жеку дать точные координаты старикана, несущего сторожевую вахту в монастыре.

- А его и искать не надо, старого пердуна! Кондратыч – обычный алкаш, только на улице не валяется, потому что его монахи подбирают после 10 часов вечера! – ёмко и по-детски точно отхарактеризовал род занятий и социальное положение сторожа засмеявшийся Жека, сплюнул на пыльную траву, толкнул в бок своего напарника и со значением буркнул:

- Ну, мы – это самое, пошли играть…Вы то, своё даденное обещание сдержите или…

- Не волнуйся Жека, спи спокойно, кроме зверей и птиц никто про паровоз не узнает, клянусь!

- Ну ладно, надеюсь Вы не брешете! Я проверю паровоз, когда буду обратно уезжать к себе в Купавну…

…Распрощавшись с ребятами, Пурков недолго думая отправился в монастырь, благо идти было совсем недалеко, минуты три. Войдя под арку главного входа он свернув налево, направляясь в церковную лавку, затем спустился по массивным ступеням и подошел к деревянному, лакированному прилавку. На раритетном табурете, в чёрном платке и странного фасона платье, сидела пышущая здоровьем женщина лет сорока и от усердия, согнув губы трубочкой, что-то записывала в толстенную тетрадь.

- Добрый день! Вы не подскажете, как мне найти сторожа Матвея Кондратовича?

- Гоподи! Еще один собутыльник на нашу голову свалился! – оторвав голову от гроссбуха, неприветливо рявкнула дама в черном платке, затем опять углубилась в свои цифры-закорючки и многозначительно вздохнув, добавила.- Кондратыч то, ети его мать, скоро от вас туристов белую горячку заработает! А искать его, дуролома, только в одном месте можно…Вон рядом с собачьей будкой, где гостиница для паломников сподобился улечься, христопродавец. Вы ему смотрите не наливайте, а то он нам весь монастырь к чертовой бабушке спалит!

Пурков, знавший где располагается ветхое строение гостиницы, решительно пошел на выход, размышляя в каком виде его сможет встретить сторож, любитель заложить за воротник. Пройдя вокруг свежеотремонтированного здания монастыря и свернув к древним, полуразрушенным постройкам обители, напоминавшим руины Сталинграда, Пурков быстро нашел искомую двухэтажную постройку, а недалеко от неё кривую будку с весёлым, вислоухим кобельком и Кондратыча, лежащего рядом на истлевшем полосатом матраце. Владелец паровозной тайны, не подозревавший, что его могут найти в такой неурочный час, мирно спал, раскинув широко ноги в грязнейших кирзовых сапогах, а руки, в свою очередь, сложил по-покойницки крестом на груди. Спутанная, седая борода в репьях и засохшей вермишели покоилась на прожженном во многих местах ватнике, одетом на голое тело. Завершали картину тотального запоя и типично русского патологического разгильдяйства, грязнейшие генеральские штаны-галифе с малиновыми лампасами, перевязанные в шлёвках суголовным ремнём от уздечки.

- Матвей Кондратыч! Подъём, пожар! – рявкнул во всю силу лёгких Пурков, наивно предполагая, что фигурант пулей вскочит с матраца и побежит спасать монастырское имущество от разбушевавшегося огня. Сторож, медленно открыл левый глаз, мутным взором просканировал стоящего над ним Пуркова, почесал пятернёй щёку и хрипло произнёс:

- А ты хто такой, и шо тут орёшь? Я ща вот стану, как табэ в ухо звездану, хрен ты лялявый!

- Да вы Кондратыч не кипятитесь, я из пансионата «У монастыря», отдыхаю здесь. Пришёл к Вам поговорить…

- Ну так и ёжику понятно шо ты ко мне причапал, а не я к табэ! А хде материял для разговору, материял принёс али как?! – заинтересованно прохрипел обладатель генеральских штанов и внимательно оглядел пустые руки Пуркова.

- В каком смысле «материял», бухло с закусоном? – перейдя на сленг алкоголиков, догадливо покачал головой Пурков и тотчас добавил. – Дык, я ща мигом, через пять минут примчусь, с «материялом» и закусью.

- Дуй давай швыдче, пулей! В нутрях усё горыт, аж шкварчит!! Эх, ну молодёжь пошла, туды её в коромысло! – тем временем приняв сидячее положение, сокрушался сторож Кондратыч. - Приходють с наглой рожей к уважаемому старому чоловику, и зараз гаркають: «Пожар, пожар!!» А шо пожар, ну и шо!? И хрен с ним, с энтим пожаром – пускай усё на хрен горыть ясным пламенем, к едрёной бабушке!! Тьфу, щоб тут усё сгорело до камнёв и даже до центру Земли, вот!!

…Купив в рядом стоящем ларьке бутылку палёной «Путинки» за 50 рублей и банку толстолобика в собственном соку, Пурков молнией домчался до страдающего «горением в нутрях» Кондратыча и торжественно вручил презент лично в руки.

- То-то! – глубокомысленно вливая из горлышка водку в щербатый рот, пробубнил оживший сторож, выразительно крякнул, затем вытер выцветшие стариковские губы рваным рукавом телогрейки и, вынув из кармана галифе древний складной нож, виртуозно открыл банку с толстолобиком. Выгребая содержимое консервов закорузлой, грязной пятерней и отправляя его в рот, Кондратыч причмокнул от удовольствия и с оттенком дружелюбия спросил:

- Табэ как звать-величать то, крикун ты херов?!

- Зови меня Кондратыч просто - Геннадием!

- Гарное имя! Как у энтого прядсядателя, мордатого, который усё пчёл разводит…как его в Бога, душу мать…Зюганов, в рот ему клёп - Зюганов, прядсядатель усих грёбанных коммунистов, щоб им на том свите черти в кипящем масле жопу поджаривали! А ты, Геннадий, ко мне по дилу пришкандыбал али со скуки, потомуша бабе под хвост засунуть никак не могёшь?! Тока не бреши!

- Ну почему же от скуки! Я пришёл к тебе, Кондратыч, по делу, точнее мне надо узнать, где располагается паровоз, который высоко в горах стоит без рельсов, с отверстиями от пуль в корпусе.

- Уууу…Так бы сразу и сказал, а то «пожар, пожар», як скаженный орёшь, а шо орёшь и сам не знаешь не хрена! Дурошлёп ты, вот хто ты таков! Ну-у, ладноть, слухай сюды, Геннадий! Паровоз взаправду есть, факт! И не просто паровоз, а узкоколейный, от построенной железной дороги монахами еще до революции, а точнее УЖД. Ширина колеи 750 миллиметров! Длина узкоколейки была 10 километров! Сама УЖД то хрен знаить когда была отстроена, по-моему, в 1884 году, при царе Александре III. Сейчас мало хто ведает про узкоколейку то, усё норовят разломать, разхреначить и продать. Так вот узкоколейка ведь от пристани была проложена, то исть от самого Чёрного моря до Афонской горы. Ну а почти вровень с ней, к Иверской горе, шла канатная дорога, для спуску спиленных на лесопилке бревен и досок. Локомобиль старинный, Людиновского вагонного заводу, дореволюционный, ташшил канатку до 1946 году, пока с него пароперегреватель не сняли. Он, до сих пор там, возле паровозу обретается, горемыка. Конечно, и другие грузы на канатке возили, всякую там церковную лабуду. Да-а-а…Так и ездили… По монастырской УЖД сурьёзные грузы возили, в основном для кирпичного заводу, мельницы, хлебопекарни, каменоломни и лесопильни. Людёв тоже возили, а як же!! Тыды-сюды, от горы к морю и в обратку. Говорят, лесопильня то мощная была, самая крупная на Кавказе. Вот монахи и возили на УЖД пиленый лес, дубы, бук и самшит на продажу, с горы к морю. Бывало так, шо часть бревен подвозили на паровозе к канатке, а от неё уже спускали вниз на локомобиле. Батя мой, Кондрат Дормидонтыч, царство ему небесное, на энтой УЖД 8 лет кряду горбатился, путейцем был, шпалы там всякие, рельсы ремонтировал цельный год, в любую погоду, як скаженный. Она, энта УЖД, его и доконала, от грыжи вмер, в 52 году, когда мне 12 годков было…Эх-х-х…Жизня была, без бати, не приведи господь, тяжеленная… Хорошо мамка работала счетоводом в ЧЖД, а то бы кранты нам, троим детишкам, померли бы с голоду к едрёной бабушке, факт. Ну так вот…Как чичас помню, ага, аккурат в 1957 году, приходит, значитца циркуляр из Москвы в нашу новоафонскую контору ЧЖД: закрыть к едрёне фене узкоколейку, шпалы, рельсы разобрать, отдать на баланс «черноморки». Ну, куды ж тут деваться то, не попрёшь супротив, сомнут! Вроде как народ побухтел, недовольны многие были. Топили то раньше дровами, уголёк то был из Ткварчели, но говённый, не давал жару. А на узкоколейке бук возили с горы к селу Псырцха, для дров, на обогрев значит. Ну и вот. К маю 58 года прийшлы какие-то засранцы, вроде как на демонтаж УЖД. За полгода усё разкурочили, усю технику, мабудь подвижной состав кверьху жопой раскидали по оврагам, як враги народа! Сначали спускали вагоны, тендеры двухосные и грузовые тягловые тележки по УЖД в тупик, потом скидывали вниз, гады ползучие, щоб их разорвало!! Тока шо и осталось энтой УЖД дореволюционный паровоз Юнг. И ведь паровозов герьманских то на УЖД было два, а не один как чичас думають! Перьвый, старый паровоз Юнга, 1902 году, под нумером 597 осталси валяться на горе до сей поры, с дырками от пуль. Ты его и найдёшь, ежели приспичит. А вот второй, трофейный полутанк, тоже герьманский, с нумером 334, угробили. Эх, гарный был паровоз то, мощный, в 110 лошадёв, на совесть хвашисты сделали, в рот им клёп! Без тендеру энтот 334-й ходил, потомуша так и назывался полутанк-паровоз, то исть с присобаченной насмерть к будке машиниста хреновиной для воды и угля. Да-а-а…Опосля как УЖД разхреначили, приийхалы другие говнюки, металлолом собирать. Ну и…порезали усё автогеном, тендеры, паровоз 334-й, тележки, вагоны, як лапшу!

- Да-а-а…Грустная история, просто рыдать хочется от такой вопиющей безхозяйственности. – задумчиво пробормотал Пурков, весьма удивленный разговорчивостью сторожа. – А как идти то до паровоза № 597, по какой дороге, не подскажешь, Кондратыч?!

- Дык, а шо, мне хорошему чоловику дорогу жалко показать?! Що я, нехристь какой али абрек? – сторож кряхтя, поднялся с матраца, кивнул Пуркову, чтобы тот шёл за ним и они не торопясь вышли из арки монастыря и, свернув направо вышли на узкую тропинку, тянущуюся над обрывом.

- Смотри Геннадий вверьх и вправо. Стену кирпичную вверьху монастыря видишь, вон хде мой палец?! – Кондратыч вытянул руку и грязным, скрюченным перстом показал направление к старинной монастырской дороге. – Чичас пойдёшь по энтой тропе, никуды не сворачивая, и опосля, как пройдёшь монастырьску стену свернешь налево и далее начнёшь подниматься круто вверьх. Дойдешь до окраины села Псырцха и упрешься в развилку. Накатанная дорога пойдет вдоль склона к станции Новый Афон. Но табэ она на хрен не нужна. Ты по ней не иди, а сверни налево. Усёк?!

- Усёк, Кондратыч, дальше говори!

- Налево свернёшь и сразу лбом упрёшься в указатель, висящий на заборе. Намараковали там вот шо: «До паровозу и УЖД 4,5 километру». Ноги в руки, клювом не щёлкай, чеши як табэ умные люды говорять. Пийдёшь вдоль грузинских брошенных домов резко вверьх по склону Афонской горы, и зараз выползешь як танк на тропу, хде слева от табэ будет Иверьская гора с задристанной крэпостью. Усёк, турыст?! И вот так и пийдёшь, и пийдёшь, до следующего указателя, хде умные людины, табэ, бестолковому турысту ишо одын раз подскажуть, куды топать, щоб не попасться к Асиде…

- К Асиде?! А кто она такая, колдунья что ли? – озадаченно спросил Пурков, чувствуя какой-то подвох в словах сторожа.

- Хто такая Асида?! Ни-и-и, колдунья этот ж так…для детишек там усяких, а энта баба хуже колдуньи…Абнауаю – вот шо это такое Асида! Снежная баба по-русски!

Пурков на минуту замолчал, старательно переваривая содержимое рассказа Кондратыча…Со «снежными бабами» ему доводилось встречаться многократно только в далеком детстве, вылепляя их собственноручно после обильного снегопада. Опасности от этих детских забав со «снежными бабами» никаких не исходило, если не считать скукоженных красных от холода пальцев. Выходило, что единственным серьезным препятствием к осмотру раритетного паровоза была новоафонская «снежная баба» Асида.

- Слышь, Кондратыч! Может брехня какая - то, местные сплетни про Асиду, а на самом деле «бабы» все вымерли от…

- Брехня могёт быть тока у вас в Расеи, ага! – обиженно пробурчал сторож, грозно двигая седыми густыми бровями на испитом лице. - А у нас в Афоне ежели табэ антиресное расскажуть, то зараз надо на веру принимать. Но ты, паря, не дрейфь, не пужайся «бабы» энтой, ха-ха! Ну попросит разок…её осчастливить…сам понимашь…дело привычное, житейское…Засунешь ей под хвост, потом высунешь, дальше пойдёшь! Тьфу, пакость! Ты...энто самое, слухай далее как идти до паровозу! Не отвлекайся на разных там баб, дело то сурьёзное! Заблудишься, и хрен тебя опосля кто найдёт! Ну и вот, слухай! Обогнёшь гору, поднимешься, спустишься, выйдешь на противоположный склон, южный. Там в ущелье река протекает, Дзбажа называется. Пойдёшь вдоль неё по кромке ущелья прямо, не сворачивая, выйдешь к пасеке и к кордону Пслух. На пасеку не ходи, опасно, самострелы из АКМ там поставлены от медведёв, щоб они ульи не разоряли. Усёк?!

- Ну да, на пасеку не лезть! – моментально откликнулся Пурков, недоумевая, что на пасеке везде расставлены автоматы Калашникова, готовые выстрелить в любую секунду.

- Запоминай, шо дальше говорить буду! Как дойдешь до пасеки, свернёшь направо, и пойдешь по тропе до старинного, монастырского колодцу. Там далее тропа резко вниз идёт, и налево сворачивает, зараз к паровозу. Ну…а там…увидишь его, паровоз то, на поляне он грешный стоить вместе с локомобилем, ржавеють они, значить. Ну а в обратку почапаешь, не забудь к деду зайтить, ко мне то исть, подарунок какой-никакой захватить…

- В общих чертах всё ясно, Кондратыч! Спасибо, объяснил понятно, найду, не заблужусь. Только вот два вопроса хотел задать: про Асиду и про пасеку. – Решил закончить монолог словоохотливого сторожа Пурков, явно удивленный намёком Кондратыча о «подарунке».

- Про Асиду я тебе расскажу, даст Бог, кады возвернёшься, подарунок принесешь, ибо по-человечески надоть этот разговор вести, без торопыжества. А на пасеке АКМ давно Руслан Гечба поставил, почти сразу, опосля войны с грузинами, щоб ни дна им не покрышки! Тады оружия то было, як вошей за гашником, всяких там и автоматов и пулемётов до хренища! Ну и принайтовал автоматы пасечник к деревьям на разной высоте, обмотанные плёнкой, прямо по периметру пасеки. К спусковому крючку капроновые шнурки привязал, протянутые на разной высоте в траве. Тянешь шнур, невидимый в траве и сразу выстрел. Кто местный тот знает, шо соваться не надо, а кто не местный того извещаем о самострелах. Усёк?!

- Усёк, Кондратыч! Завтра с утра пойду, часов в 9. Обратно пойду, загляну к тебе с «подарунком».

- Да, Геннадий, вот ещё…возьми компас, на всякий случай. – Кондратыч вынул из внутреннего кармана телогрейки нечто небольшое, завернутое в замусоленный носовой платок, развернул и протянул Пуркову слегка поцарапанную, чёрную коробочку с закруглёнными краями и крышечкой посередине. – Трофейный, от бати достался! Бери. Обратно возвернёшься, отдашь.

Пурков с интересом взял в руки необычную коробочку армейского компаса, открыл крышечку циферблата, прочитал название германской фирмы: Boush Rathenow GmbH.

- Известная фирма «Буш Ратенау», я бы даже сказал всемирно известная. Она оптику для вермахта и частей ВМФ все годы второй мировой войны поставляла. – Проявив знание вопроса, заметил Пурков и совершенно неожиданно для себя спросил:

- Вот ещё что…А у тебя, Кондратыч, ружьишка и пяток патронов с картечью не найдется?!

- Ну, ты загнул, Геннадий! Удивил старика! Было ружо то, было, да сплыло – пропил на хрен! Если хошь я тебе штык-нож от АК-47 дам на всякий случай! Погоди, малёк, – Сторож привычно подтянул спадающие галифе, посмотрел зачем-то по сторонам и, пригнувшись, засеменил к деревянной халупе, стоящей впритык к зданию гостиницы для паломников. Подойдя к покосившейся двери, он вынул из кармана ключ, отпер висячий ржавый замок, вошёл внутрь и, покопавшись там с пяток минут, вышел оттуда держа в руках небольшой сверток. Подойдя к Пуркову, Кондратыч аккуратно размотал обильно промасленную «веретёнкой» ветошь и вытащил на божий свет новёхонький штык-нож с ножнами от АК-47, модели 6Х2, кинжалообразного вида.

- Владей, герой! – Старик с достоинством протянул Пуркову штык-нож, показывая всем видом, что данный поступок для него является из ряда вон выходящим и несвойственным для обычного течения размеренной монастырской жизни…

…После завтрака, в 9 ч утра, Пурков, уверивший жену, что собрался в предгорье за грибами и кизилом, уже бодро шагал в гору по пыльной щебенчатой дороге, окидывая внимательным взглядом непроходимые близлежащие заросли ежевики и кавказских лиан: диоскореи, ломоноса и сассапариля. Собравшись с вечера к походу в гору, он положил в нижнее отделение рюкзака: бутылку минеральной воды, пару трикотажных х/б перчаток, карту Абхазии, налобный фонарь, упаковку ржаных хлебцев, два лаваша, бинокль, фотоаппарат и пакеты для грибов. Вверху рюкзака, он пристегнул ремнями ветровку на случай дождя, добавил во внутренний карман миниаптечку, состоящую из упаковки бинта, зелёнки, пачек спазмалгона и анальгина. Вместо привычных шорт Пурков надел джинсы, прерасно зная, как можно покалечить ноги о страшные шипы лианы сассапариля и христову колючку или держи-дерево. Трофейный компас, во избежание ненужных вопросов он положил в карман джинсов, собираясь надеть его и штык уже в горах, подальше от людских любопытных глаз. Теперь же, обогнув огромный комплекс Ново-Афонского монастыря, он прикрепил к ремню штык-нож, надел на правую руку компас, надел х/б перчатки (чтобы руки в горах не поранить) и с достоинством зашагал навстречу неизвестности…

…Солнце поднялось, начало припекать. Извилистая дорога, пересекаемая многочисленными ручьями, поднимающаяся всё выше и выше в гору, начинала постепенно ссужаться. А обрыв, сначала призрачно видневшийся слева в редких зарослях самшита, бука и тиса, приобрел вполне чёткие очертания. Подойдя к кромке дороги, резко обрывающейся в пропасть, Пурков посмотрел вдаль… Сквозь кустарник над обрывом раскинулась волшебная, потрясающая воображение панорама Нового Афона и сине-зеленого, искрящегося от летнего солнца Черного моря. Впрочем, пройдя примерно пару километров по горной дороге, у Пуркова возникло желание не любоваться красотами горного ландшафта, а элементарно передохнуть и перевести дух, где-нибудь на обочине. «Где-нибудь» оказалось прямо под огромным кизиловым деревом, щедро рассыпавшим свои переспелые плоды прямо на мокрую, от резво стекающей с горы речушки, дорогу. Забравшись на дерево и сорвав пару горстей ярко-бордовых плодов, он примостился на огромном валуне, покрытом густым лишайником, и посмотрел на часы. От пансионата до первого «привала» он потратил почти полчаса. Посидев пяток минут, Пурков поправил лямки рюкзака и пустился дальше в путь. Примерно через метров пятьсот-шестьсот он с изумлением обнаружил окраину села Псырцха, встретившую его отчаянным лаем собак, кудахтаньем кур и необычно резвой беготнёй худых длинноногих поросят с черными пятнами на боках. Пара «пятнистых» с веселым хрюканьем ракетами промчалась мимо него, поднимая клубы пыли на глинистой обочине и набирая скорость, направилась резко в гору, по направлению к стоящему на обрыве монументальному трёхэтажному особняку. Попетляв по совершенно пустым и пахнувшим навозом улочкам горного села, Пурков вышел на ту самую развилку, о которой его предупреждал старожил Кондратыч. И точно. Правее виднелась довольно усердно накатанная машинами грунтовая дорога, идущая вдоль лесной просеки, а влево вилась малюсенькая, незаметная тропиночка, уходящая к полуразваленным домикам с двухскатной крышей. Повернув без тени сомнения налево и пройдя по тропке пару сотен метров, он наткнулся на висевшую, на остатках полусгнившего, падающего забора табличку, с эмблемой паровоза вверху текста.

Расстояние до паровоза УЖД 4,5 км. Просьба не бросать мусор.

Прочитав пару раз немудреный текст, достав бинокль и посмотрев вверх на верхушку Афонской горы, покрытой молочными облаками, Пурков нервно потеребил тренчик штык-ножа, справедливо решив, что те, кто мерил расстояние до паровоза оказались людьми с большим чувством юмора. Стало понятно, что подробной топографической карты с грифом «Сов. секретно» из Генштаба у доморощенных «измерителей» расстояния, конечно же не было. Определить на глаз расстояние в горах, без привязок к местности, необходимых ориентиров и подробной номенклатурной карты-километровки крайне трудно, если не сказать невозможно. Поняв, что ему придётся чапать по незнакомой местности, по которой уже с 91 года не ходят туристические маршруты, Пурков немного приуныл, предполагая, что он сможет вернуться домой только к вечеру, не иначе. Вспомнив наставления сторожа и увидев вправо и влево от себя страшные развалины покинутых и разрабленных после абхазо-грузинской войны мингрельских домов, он решительно двинулся вперед, пробираясь на практически отвесный утёс, вверху которого виднелась еле заметная, заросшая кустарником тропинка. Поднявшись с трудом по скользким, влажным огромным валунам на самую кромку утёса, поросшего непроходимым лесом, обвитым лианами, толщиной в руку, он отыскал начало тропы, ведущей резко вверх и направо. Тропа оказалась, как сразу определил Пурков рукотворной и, по-видимому, сделанной много десятилетий назад. На самой узкой кромке северной части Афонской горы, была кем-то мастерски прорублена в горах, перемежающаяся громадными валунами, упавшими гигантскими деревьями, узенькая дорожка, шириной 1-1,5 метра. Левая сторона тропы, уходящая в кошмарный по своей высоте обрыв, была усеяна кустарниками держи-дерева с десятисантиметровыми шипами, обвитыми ежевикой и разнообразными лианами. Правый склон горы был покрыт грабо-буковым подлеском, вечнозеленым мхом, вперемешку с ломоносом виноградолистным и жуткой лианой сассапарилем, напоминающей спираль Бруно из колючей проволоки. Дорога, а правильнее сказать тропинка, идущая постоянно резко вверх через полчаса медленного подъема расступилась и перед Пурковым открылась небольшая площадка, метров 10 на 15, сплошь поросшая кустиками физалиса. Оранжевые бутончики растения, горели в полумраке субтропического леса подобно маленьким фонарикам на рождественской ёлке, придавая полянке сказочный вид. Сорвав несколько бутонов и вытащив оттуда ягоды, Пурков тут же отправил их в рот и, пожевав, убедился, что дикорастущий физалис гораздо вкуснее, чем окультуренный, растущий на унавоженной грядке. Стараясь не затаптывать оранжевое лесное чудо, он аккуратно прошел по кромке обрыва и, перебравшись через лежащий поперек тропы поросший мхом ствол ягодного тиса, побрёл дальше. Постепенно, все обычные для предгорья характерные звуки стрекочущих цикад и щебечущих птиц начали исчезать, а взамен их, в темном сумраке влажного субтропического леса воцарилась мертвая тишина…

- А-ааа, эге-ге-е-ей! – Во всю силу лёгких крикнул Пурков, с трудом пройдя ещё пару сотен метров вверх по коряжистой и скользкой от утренней росы горной тропе. Эха, как ни странно, не было…Звук полностью поглотил тёмный, неприветливый лес, непросохнувший от ночного дождя. На мягкой, усеянной гниющей листвой и корнями деревьев тропе, всё чаще стали попадаться россыпи груздей и сыроежек, застилая иногда сплошным ковром кромку обрыва. Пурков, прекрасно осознавая кулинарную ценность горных кавказских груздей с неповторимым ароматом, тем не менее, проходил мимо грибов, предполагая собрать их на обратном пути. С трудом огибая грибы, вывороченные, громадные корневища деревьев и лежащие поперек тропы валуны, ростом с человека, Пурков наконец-то вышел на ровную поляну, усеянную ветвистыми папоротниками и кустами ежевики. Вытерев краем футболки со лба, обильно струящийся пот, он присел на заросший мхом камень, снял рюкзак, вынул бутылку воды, хлебнул пару глотков и решил достать карту. Расстелив на коленях купленную в киоске по случаю идиотскую общегеографическую карту, с масштабом 1:200 000, определил свои координаты, а затем внимательно окинул взглядом хребет Зшырбара, судя по направлению, огибающий полукругом Новый Афон. Отложив карту, Пурков достал бинокль, подошел к обрыву и не спеша оглядел уходящие справа от него далеко за горизонт вереницы гор. Потом открыл крышечку немецкого компаса, отпустил тормоз магнитной стрелки и быстро нашел «Север». Прекрасно зная, что в горах компас может давать отклонения, он сверился по карте и убедился, что в данный момент движется на юго-запад, к южному склону хребта Гаруанта. Посмотрев чуть левее, и еще раз сверившись по компасу и карте, Пурков обнаружил, что ближе к морю, расстилался горный массив Бзыбского хребта, с отдельно стоящей горой Гумышха. А вот немного севернее, ближе к селению Ачандара, зеленела верхушка горы Дыдрыпш. Как он ранее понял из разговора Кондратыча, теперь ему предстояло забраться на самую верхушку горы, затем спуститься с неё и выйти к пасеке. Что ж, он сам этого хотел, не возвращаться же назад. – Подумал Пурков, подойдя к рюкзаку и начав складывать обратно нехитрый скарб, Потом подошёл к молодому орешнику, срезал штык-ножом слегу, в полтора метра с рогатиной на верху. Одел сверху футболки ветровку, чтобы не пораниться о колючие лианы и ежевичник, перевязал шнурки на кроссовках, посмотрел на часы…

…Через минуту он стал взбираться по еле-еле видимой среди зарослей лиан и папоротников горной узенькой тропинке, уходящей круто вверх, под углом 40-45 граусов. Пробираясь изнуряющими зигзагами почти два часа, и только вверх, среди дикого бурелома, колючих лиан и полумрака замершего в первобытной тишине леса, Пурков весь промок от пота и мокрых веток, которые при малейшем касании, обливали его с ног до головы теплым дождем. Казалось, конца и края уже не будет бесчисленным поворотам и перелезаниям через поваленные огромные буковые, полусгнившие стволы метрового обхвата. А тропа, больше похожая на звериную или как еще такие называют «козью», всё уходила выше и выше. Дышать становилось всё тяжелее и тяжелее… Судя по давлению на виски, высота в данном месте была не меньше 1000-1200 метров, да и влажность предельная… Пару раз Пурков поскользнувшись на коряжине, едва не свалился в пологий обрыв, смутно видневшийся справа по курсу, среди густых кустарников тиса и самшита. Пройдя очередной поворот, помогая себе слегой и цепляясь за ветки самшита, Пурков неожиданно обнаружил, что тропа, уходящая резко влево, выводит его на небольшую поляну, расположенную в узком каньоне. Протиснувшись через тесную щель в прохладный каменный колодец и сразу же сев на валун, поросший мхом, Пурков достал из рюкзака бутылку с водой, попил, и привалившись спиной к скале закрыл глаза…Так просидев минут двадцать в полной, совершенно аномальной тишине высокогорного леса, он подхватил слегу и собрался уже идти дальше как неожиданно его взгляд упал на странной формы выемку в мягком грунте каньона…О. Боже!! Это были настоящие следы голых ног человека! Да какие следы, великанские, в полметра длиной и шириной сантиметров двадцать в поперечнике! Глубина следов тоже была весьма приличная, сантиметров 20-25, не меньше, с креном в сторону пяточной части стопы. Складывалось ощущение, что некто огромного роста и веса спрыгнул с горной кручи, приземлившись на мягкий грунт каньона. Однако, самое удивительное было то, что больше следов подобного типа в узком каньоне не нашлось, несмотря на все попытки Пуркова понять куда делся настоящий «снежный человек». А то, что это был он, абхазский реликтовый гоминоид, абнауаю и именно его следы, Пурков уже не сомневался. Отойдя чуть назад, к противоположной стене каньона, он постарался представить каким образом следы абнауаю оказались прямо посередине каньона… Возможно, гоминоид спрыгнул или слезал с одной стены каньона на землю, затем ловко перебрался на уступ противоположной стены и, забравшись на неё, ушел в лес. Оказаться один на один с абхазским абнауаю у Пуркова не было ни малейшего желания, поэтому он резко окинув взглядом кромку каньона и убедившись, что никто за ним не наблюдает, спешно двинулся дальше. К его большому удовольствию, тропа вскоре постепенно начала снижаться, делая поворот налево, и вывела его к широкому ущелью, внизу которого шумела река. Судя по тому, что рассказывал сторож, Пурков наконец-то вышел к среднему течению реки Дзбажа, огибающей горный массив хребта Зшырбаара с севера. Предстояло теперь идти по относительно ровной и узкой горной дороге, вдоль высокого каньона до пасеки, направляясь к южным отрогам Зшырбаара, к самому истоку реки Псырцха. Пройдя метров триста по скользкой, усеянной корягами и поваленными деревьями тропинке, он неожиданно наткнулся на три оранжевых, блестящих шарика – «помидора», лежащих прямо на самой кромке обрыва. Остановившись, он присел на корточки, осторожно протянув руку к обрыву, ухватился за первый, ярко-оранжевый «помидор» и дёрнул его на себя. К его глубочайшему удивлению, «помидоры» оказались самыми настоящими пластинчатыми грибами, да притом ещё чрезвычайно редкими, исчезающими, растущими только в отдельных южных регионах Кавказа. Про этот гриб, семейства Аманитовые, с несколько пафосным названием Мухомор Цезаря или по латински Amanita Caesarea, Пурков много слышал, от старого учителя ботаники в школе Фантомаса, получившего кличку за свой лысый череп. Фантомас мастерски «вбивал» знания по ботанике обнаглевшим оболтусам, при помощи метровой деревянной линейки, которой нередко опоясывал спину заснувшего на уроке. Пурков, как и другие в классе, боявшиеся схлопотать увесистой линейкой по хребтине, старались учить растреклятую ботанику, совершенно искренне думая, что она им в жизни не понадобится. И надо же, о, чудо, ботаника понадобилась именно в Абхазии! Рассматривая Цезарский гриб, Пурков вспомнил, что данный вид съедобных мухоморов предпочитают заготавливать в августе-сентябре в горных лесах Италии, где он носит название «болети» и считается настоящим деликатесом. По рассказам школьного учителя, даже полководец Лукулл, известный в Древнем Риме своими грандиозными застольями, обожал Мухомор Цезаря, поедая его в салатах в сыром виде с овощами и оливковым маслом. Однако, абхазский «болети», оказался совершенно никому не нужным в Стране Души, не туристам, не предпринимателям, не местным жителям, проходящим мимо настоящего деликатеса и не подозревавшим, что в Италии этот гриб продают в рестораны по 120 евро за килограмм. Справедливо решив, что остальные 2 «болети» он захватит на обратном пути, Пурков встал, отряхнул мох с коленок и отправился в путь. О том, что скоро он увидит пасеку Пурков понял по случайно обнаруженному им толстенному электрокабелю, висевшему на стоящих вдоль обрыва вековых грабах и дубах. Откуда появился кабель, есть ли на нем напряжение, кто и когда его повесил, а также, куда он ведёт - спросить было не у кого. Да и зачем?! Было понятно одно: кабель может быть проложен к местам поселения людей в лесу. И действительно. Пройдя ещё по относительно ровной тропе около километра, Пурков начал постепенно удаляться от ущелья и вышел на автомобильную лесную дорогу с узкой колеей. Неторопливо шагая вдоль реликтового дубового леса по зеленым, несозревшим желудям и вдыхая целебный горный воздух, он внимательно оглядывался по сторонам, пока его взгляд не упал на видневшуюся вдали железную бочку, окрашенную в ядовито-зеленый цвет. Подойдя к бочке, стоявшей прямо на обочине дороги, Пурков увидел на ней надпись черной краской, тщательно сделанную обычной кистью.

Уважаемые туристы! Не бросайте мусор в лесу! Берегите природу!

Заглянув в бочку, в слабой надежде обнаружить всякую мусорную туристическую дребедень и увидев, что она совершенно пустая, Пурков озадаченно встал, посмотрев по сторонам. Вокруг мусора не было тоже. Впрочем, на всем протяжении своего пути, он не обнаружил никаких признаков современного мусора в виде пивных банок, пластиковых бутылок и пакетов из супермаркетов. Возможно той дорогой, по которой он шел, давно никто не пользовался из приезжающих из России отдыхающих, а местным абхазам, пастухам и пасечникам злостно мусорить в лесу было как-то не с руки. Неожиданно, где-то рядом замычала корова, и Пурков обернувшись на звук, обнаружил, что растущий впереди него ежевичник, обвитый вездесущей павиликой, скрывает обычную, сделанную из бамбука изгородь, высотой не более полутора метров. Он подошел к импровизированной изгороди, стараясь разглядеть людей, искренне надеясь, что пасечники помогут указать дорогу к паровозу Юнга. Не увидев никого, он сложил руки рупором и, собрав всю силу лёгких, гаркнул: «Эй, есть кто живой?!». Ожидая ответа или надеясь на то, что кто-то подойдёт к изгороди, Пурков простоял минут десять, пока не сообразил пройти чуть дальше. А дальше его встретила самая обычная лесная развилка, где две дороги уходили направо и налево. Вспомнив слова старика Кондратыча «дойдешь до пасеки и свернешь направо», Пурков еще раз внимательно оглядев местность, запомнил ориентиры, свернул на тропу, ведущую вправо, и не ошибся. Метров через сто, он увидел прибитый невысоко от земли кусок фанеры к разбитому молнией грабу с серебристо-серой корой. На выкрашенной в синий цвет фанере, черной краской было выведено:

К паровозу УЖД. Расстояние до паровоза 2,5 км

Прочитав надпись на фанере, Пурков скептически ухмыльнулся, вспомнив о своём недавнем маршруте, длиной не менее 6 километров и лишний раз убедился, что те, кто «писал» этот настоящий туристический бред имели весьма слабое представление о расстониях в горах и ориентировании на местности при помощи системы координат. Ну что тут поделаешь с таким, позволения сказать, ненавязчивым человеческим идиотизмом, разве просто плюнуть от души хочется и растереть это место… Пурков от души плюнул, растёр и пошёл дальше… Как сразу стало ясно через километр пройденного пути по плавно снижающейся тропе, оставшийся маршрут принесёт гораздо меньше мучений, чем рьяное штурмование бурелома в начале затеянной экспедиции… Пурков размеренно шел по глинистой, утопающей в тени деревьев тропинке, через которую даже не проглядывали лучи света и внимательно поглядывал по сторонам. А смотреть было, честное слово! Деревья кизила, усыпанные уже начинавшими созревать ягодами, росли прямо вдоль утоптанной дорожки, непривычно склоняя свои перетяжеленные плодами ветки низко к земле. Ежевичник, с черными, блестящими, переспелыми ягодами тянулся непрерывной кустарниковой зарослью по левому, более высокому краю широкой тропы, изредка разрезаемый ниспадающими с гор, медленно текущими ручьями. Там и тут небольшими, разноцветными островками выделялись колонии груздей, дождевиков, сыроежек и весёлок, растущих в тесном соседстве друг с другом, словно высаженные на грядке. Скоро стали попадаться, правда, редко, дубовики, подберёзовики и белые, растущие поодиночке, в основном под огромными, реликтовыми елями, сплошь покрытыми выше человеческого роста мхами леукобрием и дрепанокладом. Не срывая грибы, а, только любуясь ими, Пурков с ужасом представил, как понесет весь этот груз обратно в пансионат по горным тропам, когда каждый лишний килограмм за плечами отнимает последние силы. Так он шёл, шёл почти час по тропе и дошёл до относительно ровной площадки в низине, заканчивающейся резким обрывом в пропасть. Прямо посередине неё, в обрамлении редких кустиков можжевельника и земляники рос белый гриб-гигант, сантиметров тридцать высотой, с огромной, темно-коричневой, лоснящейся шляпкой. Отложив в сторону слегу, Пурков достал из рюкзака фотоаппарат, решив запечатлеть сие абхазское грибное чудо для скептиков и всяких там городских нытиков, вечно недоверчиво косящихся на него, когда он взахлёб рассказывал о своих приключениях на Кавказе. Щёлкнув объект издалека, а потом, подойдя к грибу-великану вплотную, он присел на корточки и наклонился, чтобы сфотографировать, как…вдруг почва под ним стала опускаться, и он с громким воплем рухнул в разверзшуюся под ним огромную яму…

…Пурков лежал на спине, кверху ногами на чем-то твёрдом, полуприсыпанный ошмётками рубероида, комками глины и воняющим креозотом истлевшим брезентом. Слева и справа от него громоздились черные, почти сгнившие до трухлявости короткие шпалы, от которых также нестерпимо воняло креозотом и тяжелым запахом сырой, могильной земли. Он чуть наклонил голову, посмотрел на свои кроссовки, торчащие из завала, потом попытался пошевелить кистями рук. Руки слушались, и боли в них пока не чувствовалось. Затем наступила очередь ног. Подвигав ногами и убедившись, что перелома и сильных ушибов нет, Пурков, подобрал под себя ноги, огляделся и осторожно начал сбрасывать с себя странный мусор, постепенно принимая вертикальное положение. Через пять минут он уже стоял на деревянных, покрашенных темно-зеленой краской длинных ящиках, уложенных посередине большого провала, с высотой от пола около 170-180 см. Страха, как ни странно не было, было только ощущение жуткого любопытства и удивления. Уж слишком неожиданно всё произошло, за какие-то секунды. Шёл турист по предгорью, по лесной тропинке, грибочками любовался, фоткал объекты природы – вдруг на тебе, получай подарок в виде падения в огромную яму и ощутимую, ноющую боль в затылке. А голова действительно болела, так при обрушении Пурков съехал в образовавшийся провал именно головой вперед, хорошо хоть рюкзак, с находившимся внутри барахлом сдемпфировал, а то бы хана. И лежал бы тогда образцовый турист из России в сырой яме, провонявшей креозотом со сломанной шеей и фотоаппаратом в окоченевших руках. Но ничего, обошлось. Иншалла, как скажут на Востоке: так угодно Аллаху. Тем временем, Пурков осмотревшись по сторонам завала и убедившись, что в общем опасности особой нет, и вылезти отсюда не представляет особого труда, решил раскрыть тайну странного подземного сооружения, так некстати вырытого около горной тропинки. Сняв с плеч испачканный землей рюкзак, он вытащил оттуда налобный фонарь, потом отбросил его в сторону, ближе к тропинке, затем покопавшись под ногами, разгрёб куски рубероида и вытащил на божий свет, выпавший из рук фотоаппарат. Протёр его носовым платком, аккуратно положил во внутренний карман ветровки и, поплевав на ладони в перчатках, принялся выбрасывать из странной ямы короткие, длиной в 70-80 сантиметров шпалы. Через минут пятнадцать, освободив пространство от упавших внутрь брёвен, Пурков включил налобный, на светодиодах фонарь и, пригнувшись, почти на корточках, страшась нового обвала, постарался продвинуться чуть вперед. Осветив фонарём освободившееся после выкидывания наружу подземное помещение, он стал внимательно его осматривать, ощупывая рукой каждый сантиметр полуистлевших деревянных конструкций. Впрочем, далеко ходить не пришлось. Всё помещение оказалось небольшим, примерно 3х4 метра, четыре в длину и три в ширину, полностью забитое практически до потолка зелеными, деревянными ящиками разного размера. Посередине помещения, между двумя рядами ящиков, стоящих на самых обычных деревянных поддонах, проходил импровизированный коридор, шириной около полметра. Пройдя по нему до конца, Пурков неожиданно уперся рукой во влажный, ребристый, сосновый сруб, из которого и было сделано подземное помещение неизвестного назначения. Посветив фонарем вокруг себя и вверх, он к своему глубочайшему удивления увидел над своей головой, довольно широкий, квадратный лаз, в виде короба из толстых досок, служивший, по-видимому, входом в этот экзотический схрон. Выпрямившись во весь рост, он вынул из ножен штык-нож, и осторожно вытянув руку к лазу, постучал по нему рукояткой. Звук раздался своеобразный, звонкий, который может издавать только металлическая поверхность. Понятно, значит, первая, верхняя крышка люка имеет деревянное исполнение с гидроизоляцией, на которое положен дерн для маскировки, а нижняя часть входного отверстия, вторая, сделана из толстого металлического листа, который закреплен на каркасе их уголков. Толково! Вообще вся конструкция случайно обнаруженного им схрона, как стало выясняться, при осмотре была тщательнейшим образом продумана с инженерной точки зрения. Самая верхняя точка убежища, располагалась около входа и имела в высоту около двух метров, тем самым позволяя свободно перемещаться в подземелье и втаскивать и вытаскивать какой-либо груз. Нижняя же точка схрона, высотой где-то в 1,70 см, оказалась как раз на месте провала, то есть почти в 3-4 метрах от обрыва. Получается, что-то кто-то заранее учёл глубину залегания грунтовых вод, перемещение талых весенних вод и геологический разрез почвы, выбрав именно на этом участке рытьё котлована. И вообще, размещение схрона на месте крутого склона было весьма рационально с точки зрения строительства котлована. А то, что здесь первоначально был вырыт котлован, Пурков нисколько не сомневался. Рыли лопатами котлован, а грунт насыпали в мешки и увозили в пещеру или реку, где его незаметно высыпали, тем самым соблюдая тайну инженерных работ по постройке схрона. Отрыв котлован, сделали гидроизоляцию пола, возможно положив на дно толстый слой мятой жирной глины вперемешку с щебенкой. А вот потом, тайные строители схрона начали выборочно, в близлежащих окрестностях вырубать под корень тонкие, около двадцати сантиметров в диаметре ровные ели. Пеньки, понятное дело маскировали мхом, засыпали валежником или камнями, чтобы никто не заметил вырубку. Несомненно, с бревен тщательно убрали кору скобелем, чтобы она не образовывала воздушную прослойку с телом древесины и не давала во влажном помещении гниения. Затем на костре опалили верхнюю часть бревен уже без коры, для лучшей сохранности древесины в мокрой земле. Возможно, что брёвна подпаливали и паяльной лампой, кто же теперь узнает? А то, что бревна тщательно опалили, Пурков проверил, потерев перчаткой сруб в схроне и понюхав. Пахло жжёным деревом, несомненно. Перетащив на ослах или на лошадях опаленные бревна к заранее вырытому котловану, начали собирать сруб «в лапу», ласточкин хвост+замок. Надёжно и просто, без гвоздей. Пурков нагнулся к полу схрона и попытался его расковырять клинком штыка. Удивительно, но проковыряв в полу небольшое отверстие и просунув ладонь, он удостоверился, что под слоем тронутых гниением бревен, кто-то щепетильный в вопросах гидроизоляции настелил рубероид, под котором лежали лаги. Встав на колени, Пурков осветил тыльную, ближнюю к обрыву стенку схрона в надежде найти душники для вентиляции подземного помещения. И точно, душники оказались именно в том месте, где он и предполагал! Две небольшие, пустотелые глиняные или керамические трубы были врезаны в тыльную сторону схрона, на высоте около полуметра от пола, выходя, вероятно, другим концом прямо в обрыв. Что ж, дельно, толково, и главное незаметно осуществлялась вентиляция тайного подземного помещения! Возможно, единственной ошибкой неизвестных строителей являлся потолок, который так неожиданно обрушился под Пурковым. А вот почему его выполнили из странного вида шпал, длиной около 80 см, Пуркову было непонятно. Он осветил полуразрушенный потолок сооружения и обнаружил, что «крыша» схрона, была выполнена под наклоном к обрыву в 15-20 градусов, повторяя рельеф местности, причем стропила лежали вдоль склона, в пазы которых были уложены злочастные шпалы с гидроизоляцией из рубероида. И тут Пурова осенило… А шпалы то могли взять от разобранной УЖД, не так ли?! И размер шпал вроде соответствует, если учесть, что ширина УЖД в Новом Афоне была стандартной, 750 мм. В пылу своих инженерных исследований и открытий, Пурков совершенно не обращал внимания на громоздящиеся вокруг него зеленые ящики. И лишь, обшарив в схроне каждый сантиметр всей деревянной конструкции, он решил, что настала очередь и таинственных ящиков…

…С трудом скинув на пол с груды ящиков полуистлевшие куски рубероида и брезента, Пурков осветил фонарем их лицевую сторону, разлядев на темно-зеленой краске трафарет из черной краски с латинскими буквами и металлические защёлки. Попытавшись поднять две заржавевшие защелки на самом верхнем ящике, Пурков понял, что проще всего, просто сбросить его на пол и там попытаться штыком расковырять крышку, в надежде обнаружить содержимое. Так он и сделал. Поднатужившись, он потянул на себя громоздкий ящик и, отскочив в сторону, свалил его на бревенчатый пол. Ящик с глухим стуком грохнулся на пол, встав на ребро. Пурков, кряхтя перевернул его в нормальное положение, засунул под защелки штык-нож, рванул от всей души сначала одну, затем вторую, а после с нетерпением открыл крышку… Наклонился, освещая налобным фонарем содержимое ящика… На дне ящика, тщательно замотанные в парафиненную бумагу лежали шесть карабинов…Вынув один из карабинов и размотав практически неповрежденную временем бумагу, Пурков вышел с ним на свет, ближе к проваленной крыше, чтобы рассмотреть конструкцию оружия. Удивлению его просто не было предела! В руках он держал обильно смазанный ружейным маслом, новёхонький, японский карабин «Арисака», Тип 44, образца 1911 г, с игольчатым штыком на шарнире, калибр 6,5 мм.

- Ну, просто охренеть можно! – еле-еле прошептал Пурков, периодически смотря то на карабин «Арисака», то на измазанные ружейным маслом ладони. Он заглянул в ствол карабина, собираясь проверить, насколько профессионально была сделана консервация оружия. Несомненно, консервация была сделана очень компетентными людьми, заложившими оружие на долговременное хранение, так как даже ствол карабина оказался полностью залит парафином или воском. Зайдя обратно в схрон, он небрежно бросил карабин обратно, решив посмотреть, что находится в других ящиках, расположенных по другую сторону подземного сооружения, есть ли в них оружие. Сбросив сверху на пол очередной ящик, более длинный, чем прежний, он торопливо вскрыл его штыком и с нетерпением заглянул внутрь. В промасленной ветоши лежало нечто внушительное, громоздкое, не похожее на карабины. Пурков разрезал штык-ножом ветошь, посветил фонарем прямо в ящик и раскрыл рот… На дне ящика расположились два, времён первой мировой войны, ручных пулемета «Льюиса», образца 1913 г. Ухватившись за приклад, Пурков вытащил один раритет из ящика, собираясь рассмотреть клеймо производителя. Точно, пулемет калибра 7,62 мм оказался американского производства, о чем свидетельствовало клеймо:

Made in USA/1916/ Savage Arms Company Inc. Model Lewis, Calibre 30-06

Именно такие пулеметы, и именно такого калибра 7,62 мм закупала царская Россия в США с 1915 года. Правда непонятно, почему все эти музейные экспонаты так тщательно были замурованы в земле, можно сказать без преувеличения, на века, и для кого? Пурков, понимая, что если его застанут среди этой груды прекрасно сохранившегося оружия местные жители, имеющие связи с уголовным миром, то точно в живых не оставят. Он без сожаления бросил под ноги пулемет и, карабкаясь по скользким бревнам, постепенно вылез наружу из схрона. Так! Сперва надо замаскировать место провала, пока не прибежали местные джигиты и не обнаружили оружие! Пурков, не медля ни секунды, сбросил обратно в провал с таким трудом вытащенные шпалы, затем подбежал к лежащему неподалёку упавшему дубу, изъеденному огромными трутовиками, подтащил его к схрону и, пыхтя от напряжения, водрузил его сверху зияющего отверстия. Отошёл, посмотрел. Получилось вроде неплохо. Но все равно, виден провал, чёрт его возьми. Тогда он, в отчаянии, осмотрев близлежащий ландшафт, решил воспользоваться устилавшим кромку обрыва и растущие рядом ели густо растущим мхом. Подрезав увесистые и широкие пласты мха штык-ножом, а затем уложив их сверху провала, Пурков поставил себе твёрдую тройку за маскировку секретных объектов и справедливо решил, что пора сматываться с этого места, не привлекая к себе повышенного интереса странной беготней со стороны проходящих мимо аборигенов. Он схватил лежащий на земле рюкзак и мелкой рысцой побежал вперед по тропинке, стараясь как можно дальше убежать от опасного места. Пробежав около километра и окончательно потеряв все физические силы, Пурков решил передохнуть, благо впереди виднелась очередная поляна, с каким странным мегалитическим каменным сооружением в виде кольца. Тяжело дыша и постоянно вытирая рукавом пот на лбу, застилавший глаза, Пурков, волоча ноги, подгрёб к возвышавшемуся среди поляны высокому каменному мегалиту. При ближайшем осмотре странное круглое каменное сооружение, высотой около полутора метров, выложенное из ровных валунов небольшого размера, оказалось обычным колодцем. От середины поляны к его передней части, огороженной деревянным брусом, вела узкая тропинка, вся пропитанная влагой, от протекающей неподалеку крохотной горной речушки, спрятанной в громадном нагромождении скальных обломков. Подойдя к колодцу, и навскидку определив его диаметр, где-то около 10-11 метров, Пурков заинтересованно заглянул внутрь и увидел, что на глубине 5-6 метров темнеет прозрачный слой воды, с плавающими наверху листьями каштана. На деревянном постаменте у колодца стоял самый обычный двухлитровый алюминиевый бидон, насмерть за ручку привязанный толстой бечевой к буковому брусу. Решив испить водички из необычного колодца, расположенного в экологичной заповедной зоне, Пурков бросил бидон в воду и, уцепившись правой рукой за бечеву, стал резко поднимать посудину вверх. Но только неказистый бидончик, с божьей помощью, вынырнул из колодца, как из его дна ручьём, из пробитых отверстий, полилась водичка обратно. Пурков, чертыхаясь и проклиная всё и всех на свете, дотащил бидон до верха колодца совершенно пустым. Немало озадаченный подобным добыванием воды местным населением, он ещё два раза повторил попытку, только в несколько ускоренном темпе. Результат, тем не менее, оказался плачевным. Опрокинув на себя бидон с остатками воды, в отчаянных попытках напиться, Пурков бросил эту бесплодную затею, решив, что данный колодец с необычной посудиной является неким фольклорным атрибутом абхазского быта, и не более. Полагая, что настало время привала, где можно будет спокойно перекусить, попить и подумать о произошедших событиях, он покинул старинный колодец, подошел к стоявшему неподалёку каштану и присел на траву…

…Уминая за обе щеки лаваш, запивая водой из бутылки, Пурков, привалившись к стволу каштана, мучительно размышлял, пытаясь отгадать, что же за тайник с оружием пришлось ему случайно обнаружить. Он бы с удовольствием, и без всяких сомнений обосновал версию о принадлежности схрона армянским националистам из «Дашнакцутюн», бандам мингрельских абреков, полоумным террористам-эсерам или даже большевикам, решившим перед 17 –м годом подготовить матбазу для переворота на Кавказе. Однако он никогда не слышал, что данные серьезные люди закапывали по тем или иным причинам оружие в горах на долговременное хранение. Это противоречило специфике их деятельности, больше нацеленной на террористические мероприятия в крупных промышленных центрах. Абреки тоже, впрочем, не горели желанием прятать оружие в хорошо продуманных в инженерном отношении схронах, предпочитая хранить свои «Ли-энфилды», «Манлихеры» и «Маузеры» в саклях далеко в горах. Кто же тогда мог прятать оружие с гражданской войны или первой мировой в схроне, в неприметном населенном пункте Новый Афон?! Может некие повстанцы, остатки разгромленных банд грузинских и абхазских князей, недовольных Советской властью? Вряд ли. На фига им, спрашивается мучиться, закапывать японские винтовки или карабины «Арисака» с калибром 6,5 мм, патроны от которых можно было найти только на редких трофейных госскладах, охранявшихся войсками ОГПУ? Да и рубероид…Его вообще, в те года то выпускали? …Пурков покопался в своей памяти, пытаясь вспомнить кто, где и когда впервые стал выпускать проклятый рубероид…Эврика! Вспомнил! Давно, очень давно, еще в 1906 году британская компания Ruberoid Company стала выпускать кровельный материал из битума и стеклоткани, запатентованный под названием «рубероид»! А вот выпускали ли его в России, Пурков вспомнить уже не мог. И, тем не менее, получалось, что только некое государство могло стоять за закладкой схрона, причем, рассчитывающее на использование оружия в некой партизанской войне или перевороте. А какое государство, иностранное или нет? Может Турция или Персия желали оттяпать юго-западную часть Кавказа от молодой Страны Советов? Насколько знал Пурков историю, именно Страна Советов, еще при Мустафе Кемале Ататюрке, наводнив агентурой Разведупра РККА Константинополь, пыталась совершить государственный переворот и захватить власть в Турции. Хорошо, что Ататюрк всех просоветских коммунистов, военную агентуру РККА и других «засланных казачков» вовремя расстрелял, а то бы сейчас… Стоп! Пурков даже привстал с куском лаваша в руке, от пронзивший его догадки…Схрон то, точно Разведупр Штаба РККА оборудовал, притом очень давно, в конце 20-х или начале 30-х годов прошлого века! Верняк! Пурков, знавший наизусть неказистое произведение И. Старинова «Мины ждут своего часа», сопоставив ряд скупых фактов, приведенных матерым диверсантом, теперь мог с большой долей вероятности утверждать, что тайник с оружием заложили для будущей партизанской войны на территории Кавказа. Как сам рассказал полковник Старинов, о закладке тайных складов оружия на территории СССР и сопредельных стран, дело обстояло следующим образом. Начальник учебных курсов 4-ого отдела РУ РККА комдив Мирра Сахновская, начальник 4-ого отдела РУ РККА комбриг Василий Боговой и преподаватель 4-ого отдела РУ РККА военинженер I ранга Илья Старинов с 1928 года занимались формированием партизанско-диверсионных отрядов и закладкой тайных складов с оружием, боеприпасами, продовольствием и взрывчаткой. Руководство СССР, в 1927 году, в лице Сталина, по каким-то политическим причинам и агентурным данным решило, что страну в ближайшие 3-4 года ожидает тщательно подготовленная интервенция со стороны стран бывшей Антанты. Причем, как утверждали сами, возможно сошедшие с ума руководители военной разведки Штаба РККА в лице Берзина и Стигги, интервенция экспедиционных войск Антанты планировалась начаться одновременно с трех разных направлений. Первое направление - высадка британского десанта со стороны Балтийского моря в Ленинграде, второе направление – наступление польских, французских и британских регулярных частей на Украину и третье направление, предусматривало оккупацию Крыма и Кавказа турецко-британским, эскпедиционным корпусов, высаженным с кораблей в Черном море. После полученных данных, скорее всего являвшихся обычной «уткой», в СССР в спешном порядке началось формирование тайных партизанских отрядов под эгидой Разведупра РККА, предусматривающих тотальную диверсионную войну при возможной оккупации. Одновременно с созданием секретных отрядов партизан-диверсантов, Разведупр начал такую же тайную закладку складов с оружием в приграничных областях Западной Белоруссии, Украины, Молдавии и кавказских республик. И тот схрон с оружием, в который так случайно свалился Пурков, без всякого сомнения, закладывался 4-м сектором Разведотдела Отдельной Кавказской армии в период с 1927 по 1934 год. Как писали еле-еле уцелевшие в жерновах сталинских чисток, немногочисленные свидетели тех малоизвестных событий из Разведупра, «на долговременно хранение направлялось, как правило, то оружие, которое не состояло в штате, т.е. в основном трофейное, оставшееся со времён первой мировой и гражданской войн, австро-венгерского, японского и немецкого производства». Как понимал Пурков, спецы из Разведупра надеялись, что при оккупации СССР Антантой, штатное стрелковое оружие, состоящее на вооружении РККА, станет практически бесполезным, из-за возможного дефицита боеприпасов. А вот стрелковое оружие и патроны из тайных схронов РККА, аналогичные по калибру, системе и технологии производства оружию интервентов, придутся как нельзя кстати в партизанских формированиях. Можно даже сказать так, что в схроны Разведупра РККА в тот период закладывалось именно то оружие и боеприпасы, которые состояли на вооружении стран Западной Европы. Поэтому Пурков и обнаружил в тайнике не родные мосинские «трехлинейки», а штатное оружие зарубежных армий. Правда, из этой стройной версии выпадали японские карабины «Арисака», калибра 6,5 мм, состоявшие на вооружении царской, китайской и японской армий в те, достопамятные года. Хотя…как сказать… В Европе калибр 6,5 х 52 мм имели итальянские винтовки «Манлихер-Каркано», австро-венгерские и румынские «Манлихер-Шенауэр», а также пулемет «Льюис», бельгийского производства… Ко всему остальному прочему гидроизоляция, выполненная в схроне из дефицитного тогда, в 30-е годы импортного рубероида, лишний раз доказывает, что за грамотным строительством тайника с оружием стояло государство, а не гопники, решившие ограбить сберкассу. А вот почему этот тайник с оружием с течением времени не ликвидировали сами работники «тайного фронта» осталось непонятным. Возможно, после смерти в конце 30-х годов главных фигурантов этих мероприятий, а именно Берзина, Стигги, Сахновской, Богового, руководству НКО РККА стало не до партизан-диверсантов, так как во главу угла были поставлены совсем другие цели…

…Пурков, просидевший почти 20 минут и успевший не только поесть, но и набраться сил, решил сделать последний рывок до паровоза, так как висевшая на дереве, в паре десятках метрах от него фанерина, гласила что:

До паровоза УЖД 1,5 км. Просьба не бросать мусор.

Подтянув лямки рюкзака, он поправил тренчик штык-ножа, вздохнул и направился по заросшей травой извилистой тропе к такому загадочному и пока недостижимому паровозу. Впрочем, спокойно идти пришлось немного. Буквально, метров через пятьсот его встретил циклопический эвкалипт, рухнувший, судя по его разломанному вдоль стволу, от удара молнии. Эвкалипт лежал аккурат поперек дороги, упираясь с одной стороны в совершенно непролазный кустарник держи-дерева, обвитый лианами, а с другой в нескончаемый обрыв. Оставалось два варианта штурма этого лесного завала: перелезать через густые, высоченные ветви, обвитые колючей лианой сассапарилем, подобно обезьяне или вёртким ужом проползти под стволом гиганта. Пурков без долгих раздумий выбрал последний вариант, благо, кто-то сердобольный, в стародавние времена вырыл лаз под деревом для людей 48-50 размера. Мысленно поблагодарив неизвестного копателя, он снял рюкзак и, ободряя себя вслух матерными ругательствами, быстро прополз по-пластунски под здоровенным стволом.

- Господи! Неужели это последнее испытание на сегодня!? – возопил на весь лес, вышедший из равновесия Пурков, предположивший, что по пути к распроклятому паровозу можно вляпаться еще в пару затейливых историй. Отряхнув колени от налипшей глины он было собрался бодро зашагать по сворачивающей круто влево тропике, как где-то рядом отчётливо прозвенел колокольчик…Потом еще раз, более отчетливо... Почему то в голове Пуркова сразу сработала мысль о неких мифических средневековых прокажённых в балахонах до земли, бродящих в одиночку по сумрачному, влажному и тихому лесу, с колокольчиком на изъеденной смердящими язвами сине-бордовой шее. Еще в далёком детстве он прочитал в романах Вальтера Скотта о жертвах страшной лепры, изгоняемых из селений и вынужденных жить подобно диким зверям в лесу… Медленно и бесшумно вытащив из ножен штык, он тихо свернул с тропинки и замер под раскидистым орешником, ожидая когда страшная фигура в балахоне появится в поле зрения… Фигура, без всякого сомнения появилась… Была она с большим увесистым выменем, лихо закрученными полумесяцем рогами, с крутыми, полновесными бёдрами и маслянистыми, добрыми глазами, смотревшими в сторону Пуркова с большим интересом…Вдоль безлюдной тропинки, ритмично дребезжа колокольчиком на шее, шла дородная абхазская корова, медленно жевала траву и всем свом видом показывала, что в лесу ей некого и некому бояться…

- Вот, падла рыжебокая, испугала до смерти! – Прошипел недовольный Пурков, весьма удивленный присутсвием коровы в совершенно безлюдном лесу, кишащем шакалами, волками и забредающими с высокогорных пещер медведями. – И не боится дикого зверья! Чудно, ей Богу!

…Пройдя мимо коровы и свернув в очередной раз налево, Пурков неожиданно вышел на просеку с ощутимым наклоном прямо по курсу, тянущуюся вперед метров на 600-700 и заканчивающуюся стоящим на небольшом возвышении каменным мрачным строением с черепичной крышей. Присев на корточки, он вынул из ножен штык, воткнул его в грунт и стал постепенно расковыривать прямо посередине лесной просеки небольшую ямку. Через пару минут Пурков смог достать с десяток одинаковых камней, величиной с голубиное яйцо и пару горстей супеси, темно-серого цвета. На этом его геологические изыскания закончились, так как стало сразу понятно, что он стоит на бывшей колее монастырской УЖД, с которой когда то сняли рельсошпальную решетку, оставив путевой щебень, заросший со временем кустарником и травой. Было ясно, что найденные им камни из мелкого щебня, когда-то служили дренажной балластировкой, под которой лежала подушка из песчаной, крупнозернистой смеси. Учитывая, что длина УЖД была около 10 км, данный отрезок пути, возможно, был конечным, выполняющим роль железнодорожного тупика или даже сортировочной горки для формирования состава. При лишь поверхностном осмотре получалось, что сами монахи не могли проложить правильную, с инженерной точки зрения, узкоколейную железнодорожную колею и перед закупкой паровоза и подвижного состава воспользовались услугами немецких инженеров-путейщиков. Пройдя до конца просеки и уткнувшись во вросшее в землю старинное здание, построенное из необработанного, калиброванного камня и окруженное высоченными деревьями инжира, Пурков обошел его вокруг, в надежде найти хотя бы одного человека. Потом посмотрел во все насмерть заколоченные окна с железными решетками, подергал массивную, двустворчатую дверь, но тщетно. Ни души! Скорее всего, этот экзотический домик из 19-ого века, был прибежищем станционного смотрителя и путевых ремонтных бригад, коротавших здесь ночь после борьбы с оползнями и горными ручьями. Он, было уже, собрался идти дальше, в поисках таинственного паровоза УЖД, как где-то слева, ближе к кромке густых, древних елей опять раздался теперь уже знакомый звон колокольчика…

- Тьфу ты, черт! Она что, за мной теперь по всему лесу, как собака бродить будет?! – зачем-то вслух спросил Пурков, предполагая, что корова, увиденная им на просеке, решила идти за ним, как за спасителем, который выведет её из страшного леса, кишащего остервенелым зверьём. Пройдя в палисадник, окружавший неказистый домик, он посмотрел вверх, в сторону раздавшегося звона колокольчика и увидел…паровоз! Да, да – это был самый настоящий, узкоколейный паровоз, стоящий подобно лилипуту, прямо на земле, в окружении мачтовых столетних сосен. Подбежав к столь долгожданному туристическому объекту всей его сегодняшней мучительной эпопеи, он залез в будку машиниста и первым делом стал искать на паровозе литую бронзовую или медную табличку, где указана фирма-производитель и год выпуска. С превеликим трудом, практически наощупь, Пурков отыскал эту табличку, насмерть замазанную шаровой краской, приклёпанную над огневой топкой. В левом углу таблички стоял логотип в виде равностороннего треугольника с находящимися внутри него двумя буквами «J», развёрнутыми в разные стороны, а прямо под ним красовалась надпись старинной германской фирмы Jung&Staimer oHG, Kirchen a. d. Sieg. Под надписью стоял серийный номер и год выпуска, 597/1902. Все комплекты контрольно-измерительной и служебной арматуры были аккуратно сняты, скорее всего специалистами или коллекционерами, и лишь только рычаги реверса и открытия заслонки огневой топки остались нетронуты. Спрыгнув с будки машиниста, Пурков решил тщательнейшим образом осмотреть столь странный музейный раритет из кайзеровской Германии, стоящий немым укором безучастным жителям Абхазии в глухом лесу на Афонской горе. Рамно-ходовая часть паровоза Юнга, поставленная на трёхосевую конструкцию, сохранилась прекрасно, несмотря на то, что сам локомотив в течение десятков лет простоял днищем на влажной земле, а не на рельсах. Даже буфера, золотники, контркривошип, кулисы, осевые буксы и рессоры, покрашенные неизвестными доброхотами красной краской, оказались без малейших следов ржавчины и мародёрства. Дымовая коробка, форсовый конус и дымовая труба локомотива, впрочем, как и весь несчастный паровоз, были прострелены во многих местах бронебойными пулями калибра 7,62 мм. На фронтонном листе дымовой коробки кто-то любопытный открыл круглую дверцу на петлях, обнажив ячейки труб пароперегревателя, изъеденных рыжей ржавчиной. Наибольшее же удивление Пуркова, вызвала дымовая труба ветерана узкоколейный дорог, простреленная обезумевшими вандалами наискось очередью из пулемета ДШКМ, калибра 12,7 мм. Скорее всего, данное варварское событие происходило в период гризино-абхазской войны, когда изнывавшие от недостатка героических подвигов и безделья группы вооруженных абхазов, решили потренироваться в меткости на горной поляне. Лупили, «герои-освободители», по безмолвному старинному паровозу, судя по количеству пулевых отверстий, довольно долго, по-садистки наслаждаясь разрушением уникального экспоната, возможно единственного оставшегося в Европе. А теперь этот, вне всякого сомнения, расстрелянный жалкими, тупыми людишками паровоз и восстановить в первозданном виде нельзя. Ржавчину вот можно оттереть, контрольно-измерительную аппаратуру в будку поставить, постамент, в конце концов, соорудить, но пулевые отверстия как замаскируешь?

- Тьфу, падлы! Весь паровоз, гниды испоганили! Руки бы им в паровозной топке сжечь! – в сердцах бросил взбешенный бессмысленным варварством местного населения Пурков и, решив еще раз, напоследок сфотографировать систему кривошипно-шатунного механизма старинного паровоза, подошел к фронтонному листу дымовой коробки, наклонился и увидел под днищем рамно-ходовой части, между первой колесной парой, страную проржавевшую прямозубую шестерню. Просунув руку под днище паровоза, и достав до необычного зубчатого колеса, Пурков попытался нащупать размер и шаг зубьев шестерни, чтобы дать хоть какое-то объяснение данной конструкции. Возникла мысль о том, что на паровозе Юнга возможно была установлена так называемая реечная передача или кремальера, используемая достаточно редко в зубчатых железных дорогах, проложенных на горных склонах. А вот опровергнуть или доказать что данная кремальера применялась в монастырской дороге практически будет невозможно! Дело в том, что при прокладке рельсошпальной решетки, на шпалы крепится особая зубчатая рейка, а часто и три рейки в шахматном порядке, скрепленные между собой болтами, по так называемой системе швейцарского инженера Романа Абта. А как здесь, в лесу обнаружить зубчатую рейку, если в 1958 году, бригада МПС демонтировала весь 10-й железнодорожный узкоколейный путь к чертовой бабушке?! Как знал Пурков, для избежания чрезмерного удлинения ж\д ветки и громадных расходов, вызваемых необходимостью соблюдением предельных уклонов в гористой местности, путейщики прибегают к постройке зубчатых железных дорог с подъемом до 25%, по оси которых проложены специальные рейки. При движении паровоза на подъёме, зубья шестерни, закрепленной на первой колесной оси, сцепляются с зубчатой планкой, наглухо закрепленной на рельсошпальной решетке, и вращательное движение кремальеры, превращается в поступательное, и обратно. Монахи, видимо знали о подобном применении реечных передач в железнодорожном транспорте или им сказали об этом немцы-строители, сейчас уже и сам черт не разберет, но то, что Новоафонская УЖД была выполнена по последнему слову науки и техники того времени не вызывает сомнений. Да и рельеф местности предрасполагает к тому, чтобы использовать зубчатые железные дороги, иначе аварии и катасрофы были бы неизбежны… Сфоткав в разных ракурсах старинное германское чудо, Пурков отправился к видневшимся неподалёку разобранным остаткам редкой модели локомобиля стационарного типа небольшой мощности. Как и предполагал Пурков, вандалы смогли добраться и до такого лакомого куска как локомобиль Людиновского завода Мальцовых, полностью демонтировав горизонтальный паровой котел, огневую топку, цилиндры высокого и низкого давления, всю контрольно-измерительную аппаратуру и паровые цилидры, оставив лишь один остов с приводом к лебедке, стоящий на каменном постаменте. Пурков, немного разбиравшийся в устройстве таких экзотических агрегатов как локомоболи, при поверхностном осмотре сразу понял, что перед ним стоит на фундаменте так называемый полулокомобиль, мощностью от 8 до 20 лошадиных сил, с тихоходной паровой машиной, работающей насыщенным паром при давлении в котле не выше 7 атмосфер. После недолгих поисков производителя полулокомобиля, осмотрев все закоулки оставшихся металлических конструкций, Пурков нашел искомую латунную табличку, приклёпанную сверху к коробке криво-шипно-шатунного механизма, которая гласила:

Акцiонерное общество
Мальцовскихъ Заводовъ
Заводъ: село Людиново Калуж.г.
1894г

- Понятненько! Значит, из Калужской губернии тебя дружок сюда притащили! – удивленно пробормотал вслух Пурков, поглаживая старинный остов, простоявший на Афонской горе больше века. Как стало понятно Пуркову, маломощный полулокомобиль использовался монахами в основном на лесозаготовках, приводя в действие лебедку, а возможно и некоторые механизмы на лесопилке. Сфотографиров на память остов локомобиля, он неспеша подошел к диким, некому не нужным деревьям инжира, подтянул нижние ветви и, сорвав штук десять переспелых черно-фиолетовых плодов с удовольствием их съел. Затем присев на крыльцо домика, он снял рюкзал, вынул карту, на которой отмечал маршрут, развернул её и прикинул своё местонахождение. Убедившись, что без необходимых ориентиров на местности он это сделать не сможет, Пурков открыл крышечку компаса, отпустил тормоз магнитной стрелки, нашел «Север», потом развернулся в сторону уходящей вниз от каменного дома пологой тропы. Сверился с картой.

- Та-а-ак! Ясно… Ну-у-у примерно нахожусь в точке с координатами 43,6 градуса 5 минут, 34 секунды южной широты и 40,49 градусов, 59 минут, 13 секунд восточной долготы. – Тяжело вздохнув, тихо сказал вслух Пурков, отложив в сторону карту, немало удивившись тому, что он находится на южном склоне хребта Зшырбаара, у самых истоков реки Псырцха. Судя по карте, до ближайшего населенного пункта, от паровоза с направлением на юго-восток, по прямой, километров 10-12 идти, не меньше. А уж по извилистым горным тропинкам сколько шагать….У-у-у…Пурков озадаченно почесал переносицу, явно колеблясь в выборе направления. С одной стороны идти обратно было уже значительно проще, так теперь предстояло спускаться с горы, а не забираться на нее, что, несомненно, радовало и предрекало отсутствие мучений. Еще и грибы, которые были обещаны жене, надо собирать…Посмотрев на часы, а было уже 15 часов дня, он всё же решил обратной, проторенной дорогой, предполагая, что к семи-восьми часам вечера он сможет добраться до пансионата. И он пошёл обратной дорогой…

…Проходя по тропинке мимо замаскированного им схрона с оружием, Пурков внимательно посмотрел на расположение пластин мха, так заботливо им уложенных на провал, но никаких изменений не заметил. Так, в жуткой тишине горного леса, собирая в пакет подберезовики и белые, он дошёл до безлюдной пасеки, свернул налево по тропке, ища глазами растущие где-то близко оранжевые мухоморы Цезаря…И было собрался срезать очередной белый гриб, уютно расположившийся под молодым дубком как вдруг… Раздирающий уши, непохожий на звериный, где-то вблизи, сверху горного кряжа раздался мощный рёв неизвестного существа:

- Ууу-а-аааа-ааа!!!

Пурков, и так порядком душевно страдающий от странной, гробовой тишины кавказского леса, замер в наклоне с вытянутой рукой как соляной столб. То, что он сейчас услышал, не просто испугало его, а просто парализовало, до учащенного сердцебиения! Рёв точно был не человеческий и даже не медвежий! Пурков ручался, и мог поклясться хоть на Библии. Так как имел достаточно хорошее представление по горным эскпедициям в Кабардино-Балкарии, о звуках, издаваемых медведями в ночное и дневное время. Да и вообще…тональность странная у этого рёва была, необычная, как – будто похожая на…

- Ууу-ооо-оооо!!! – вбивающий душу в пятки, раздался повторный рёв, совсем рядом от Пуркова, метрах в 80-100, не более. Поняв, что некое существо идет сверху склона по направлению к тропе, Пурков не придумал ничего лучшего, как броситься вперёд, навстречу корягам и поваленным поперек дороги деревьям. Пробежав до первого, напрочь перегородившего тропу замшелого дуба, Пурков каракатицей перелез через него и плюхнувшись в некое подобие выемки под стволом замер, затаив дыхание… Между тем, странное существо, скорее всего старательно нагнав страху на окружающее пространство тихо, можно даже сказать бесшумно пробиралось к идущей вдоль крутого обрыва тропинке…О том, что «нечто» спускалось по склону, Пурков определил по ломающимся под ногами существа сухим веткам… Вынув штык-нож, Пурков быстренько проковырял им небольшое смотровое отверстие между влажной землей и трухлявым стволом, решив встретить возмутителя спокойствия должным образом, в засаде. Между тем, совсем рядом раздался приглушенный сап, и на дорогу вышел, прижинистой походкой, прилично сутулясь и странно сгибая голеностоп, сам Хозяин абхазских лесов - «абнауаю»! Мохнатая глыба, практически без шеи, ростом далеко за два метра, вся покрытая черными волосами, стояла прямо на тропе, медленно поворачивая в стороны косматую голову с оттопыренным затылком, и нервно дёргала ноздрями... Подойдя к краю высокого обрыва, абнауаю, чуть присел, вытянув вперед мощные мускулистые руки с необычно длинными пальцами, фыркнул, наподобие обычной собаки и резко бросился вниз…Пурков, просто парализованный всем этим невиданным спектаклем абхазского «снежного человека», покинул своё убежище, потом с трудом переставляя ватные ноги подполз на карачках к обрыву и глянул вниз. Абнауаю, непостижимым образом преодолев почти отвесный, 300 метровый обрыв, шёл, по-чудному размахивая руками вдоль русла горной реки к видневшемуся впереди небольшому водопаду…Пурков, вдруг вспомнив про странное предостережение сторожа о возможной встрече с абнауаю, решил, что он находится на неком участке личных владений абхазского реликтового гоминоида. А сражаться при помощи штык-ножа с этой окаянной черноволосой громадной обезьяной за право ходить по горным тропинкам Пуркову явно не хотелось. Забравшись обратно на горную узенькую дорожку, он торопливым шагом стал удаляться от опасного места, постоянно оглядываясь и прислушиваясь к малейшим шорохам сумрачного леса…Пройдя почти пару километров, и свернув с кромки обрыва направо, к каньону, Пурков неожиданно вспомнил, что он идёт по тропе без пакета с грибами, вероятно брошенного им в панике от инфернального рыка абнауаю. Возвращаться обратно и искать пакет по зарослям можжевельника и колючей ежевики в горах, где быстро темнеет, Пуркову не хотелось, несмотря на недоуменные вопросы жены о грибах, которые он обещал принести. Однако, самое обидное было то, что впереди по маршруту ни белые, не подберезовики не росли, и шансов набрать грибов для примитивной жарёхи просто не имелось.

- Тьфу, чёрт! Да ну их…грибы эти, к едрёне фене! Ту бы живым добраться до пансионата, и то хорошо! – вслух пробурчал Пурков, входя в ворота каньона и внимательно оглядывая его верхние скальные выступы, на предмет обнаружения ещё одного абнауаю. К счастью никаких видимых признаков Хозяина абхазских лесов здесь не имелось, кроме тех самых отпечатков голых ступней гоминоида, обнаруженных им ранее. Прошмыгнув мрачный каньон, Пурков облегченно выскочил на обычную горную тропу, идущую, как и ожидалось резко вниз по склону… Чертыхаясь и постоянно скользя на коряжинах, цепляясь, чтобы не скатиться кубарем в зияющий слева провал, он с большим трудом, спускался зигзагами по почти отвесной северной части Афонской горы, успевая ещё при этом постоянно озираться по сторонам и прислушиваться к малейшим шорохам…Таким образом, истекая потом и вдрыск разодрав об шипы лиан тканевые перчатки, Пурков добрался до знакомой каменистой полянки, где он совершил свой второй привал с изучением местности на карте. Присев на поросший мхом бугристый валун, он снял рюкзак и разорванную во многих местах ветровку, решив доесть остатки еды. Умяв с жадностью остатки отсыревшего от многочисленных походов по горам лаваша, он заел его растущей прямо под ногами крупной и безвкусной земляникой, потом положил ветровку в рюкзак и, окинув прощальным взглядом окрестности, встал и направился по тропе вниз…

…Через два с половиной часа, когда уже начинало темнеть, совершенно измученный Пурков, еле-еле переставлявший ноги от усталости вошёл через арку в безлюдное монастырское подворье, чтобы отдать компас и штык-нож сторожу Кондратычу. К его немалому удивлению, ни сторожа, не собаки на месте не оказалось, и только ветхий полосатый матрац, небрежно расстеленный около будки, напоминал об их сосуществовании. Побродив по пустынному двору, он подошел к деревянному сарайчику, выполнявшему, по-видимому, роль подсобки, где хранился нехитрый скарб старика, Пурков подёргал перекособоченную фанерную дверь с висевшим на петлях замком и в нерешительности стал озираться по сторонам. Спросить о местонахождении запойного старика было решительно не у кого, и тогда Пурков, пересилив себя, надумал потревожить покой монастырских постояльцев гостиницы для паломников, благо она располагалось в десяти шагах от хибары Кондратыча. Зайдя по противно скрипевшим деревянным ступеням на крыльцо двухэтажного ветхого здания, Пурков постучал в засиженное мухами окошко, надеясь таким образом выманить из обители хотя бы одного вменяемого человека. И точно. Занавеска на окошке качнулась, оттуда выглянуло измождённое глубокими морщинами вроде бы не старое лицо послушницы, потом засов на двери загремел, и на крыльцо выползла толстуха, в грязной, черной рясе и скуфейке.

- Чаво надоть то, а? – опасливо косясь на штык-нож, висевший на поясе у Пуркова, прошамкала беззубым, гнилым ртом монастырская ветеранша, бойко заталкивая обратно грязным калошем, пытавшуюся пролезть в дверную щель рыжую тощую кошку. – Ну, чаво молчишь то! На постой не пущаем, без разрешения ключаря Ионы!

- Здрасьте! Да Вы не пугайтесь, пожалуйста! Я вот хотел спросить о Кондратыче, стороже монастырском, где он сейчас? – решил прервать молчание Пурков, понимая, что его приняли за потенциального странника, ищущего место для постоя.

- Ну, хто ж знаить то, хде энтот аспид проклятущий обретается? Он чаво, тебе место в нашей обители обещал али как? – с большим облегчением ответила монашка, и, потерев задумчиво подбородок, добавила. – А можа он отправилси верблюду сена подкинуть?!

- Верблюду?! А где этот верблюд содержится?! – обрадовано протянул Пурков, догадываясь, что сторож, вероятно, убирает навоз из под «корабля» пустыни.

- Ты вот, милок, чичас выйдешь из арки, и пойдёшь чуток правее, хде сарайчики такие неказистые стоять. Там и верблюда, а можа и самого Кондратыча увидишь, ага… Иди, милок, иди… А то ключарь Иона, строгий, просто ужасть! Он мне чичас…

Пурков не стал дослушивать нудный монолог сварливой послушницы, и лихо спрыгнув со ступенек, направился к «неказистым сарайчикам». Подойдя к утлым хибарам, увенчанным на плоской крыше остатками гнилого кровельного железа, он быстро нашёл широкие, плотно сбитые из хвойного горбыля воротца, и, отворив одну створку, вошел в помещение. В нос резко ударил специфический запах свиного навоза, где-то рядом раздалось громкое хрюканье, и за дощатой стенкой знакомый голос Кондратыча пробурчал:

- Стой спокойно, шалава двугорбая, пока я табэ титьки не оторвал!

- Кондратыч, привет! Это я, Геннадий! Принёс тебе компас и штык обратно, как и обещал! - громко выкрикнул Пурков, предполагая, что сторож, увлеченный малопонятным занятием, его услышит и выйдет ему навстречу.

- Ну и шо ты там встал, як поп на амвоне?! Сюды плыви, турыст! – вновь из-за стенки подал голос упрямый старик, показывая, что он занят весьма важным и неотложным делом.

Пурков не стал препираться, и обшаривая рукой в кромешной темноте стойла пошел на голос…Через пять-шесть узеньких загончиков он пролез по узенькому проходу в довольно широкое, залитое яркой лампой помещение, в середине которого он увидел совершенно необычную картину. Практически упираясь головой и мохнатыми, рыже-коричневыми горбами в потолок хибары, на полу, устланном опилками, горделиво стояла медленно жующая жвачку верблюдица-бактриан. Справа от неё, стоя на одной ноге, держащей зеленое пластиковое ведро, балансировал подобно цирковому акробату сторож Кондратыч, успевая ловко дергать за соски верблюдицу и тряся головой, отгонять зеленых, крупных мух. Пурков, никогда не видевший, как доят верблюдиц, стоял и смотрел на сие действо с явным любопытством, загораясь желанием попробовать экзотического молока.

- Погодь, малёк! Мне самая малость осталась, ага! Ишо пару капель и с шубата можа и пробу снять! – пробормотал свквозь зубы Кондратыч, ритмично дергая головой и пытаясь отогнать особо назойливую муху. – Ну, усё, хорош! Ты, Геннадий выходь из кошары, то, выходь! Я вот, чичас, тёлушку подгоню к Соньке, пусть она таперича пососёт…

…На этих словах, виртуоз верблюжиной дойки опустил ногу, перехватил поудобнее ведро и, толкая жестким, костлявым кулаком Пуркова в спину, пошёл с ним на выход. Там он передал «турысту» ведро с молоком, а сам, нырнув обратно в хибару, вывел из одного из загончиков небольшого пегого телёнка, и, погоняя его хворостиной, погнал к верблюдице.

- Н, пошли, турыст, ко мне, шубатом угощать буду! – категорически заявил сторож Пуркову, держащему в руках ведро с теплым, парным молоком, слегка пахнувшим перепревшим навозом. – Я вот думаешь, себе, охломону окаянному энто молоко то дою?! Дык, не приведи господь! Я ж тока, водочку сладенькую пью, пока ишо живой! А шубат то, молочко верблюжино игумену Даниилу отдають, для излечению грудной хвори. Астма у него,…А тут из Калмыкии год назад приезжал к нам архиепископ Зосима, благообразный такой, с бородой до пупа. Ну…прознал про болящего нашего Даниила и прислал из своей засратой, косоглазой Калмыкии верблюдицу для лечения. Дык, не поверишь! Три месяца бабы-послушницы мучились, не могли подоить её, энту падлу рыжую! Лягается, плюется, зубами норовит цапнуть за плечо, курва! Пришлось меня просить, грешника окаянного. Я их энтих, верблюдов ишо на срочной, в Джезказгане дрессировал как в цирке, ей Богу! Верблюд – это же такая тварь хитрая, не приведи господь! Терпению человеческого надоть – море, щоб укротить вредную двугорбую сволочь! Она же, верблюдь то, не пускаить к себе просто так доить как корова, не-е-е, не пущает! Изначала надоть верблюжонка, будь он неладен подвести под неё, пососать вымя. Вот тока тогда, подходишь с ведром, як партизан, и начинаешь за титьки дёргать. Больше 2-2,5 литров за раз не даст, хоть тресни! Так три раза и дою в день: в шесть утра, в полдень и в семь вечера. А вместо верблюжонка приспособил тёлушку, от Ночки. Корова наша, Ночка то ишо на Тихвинскую отелилась…Ну я сразу и смикитил…Да-а-а… А ты, Геннадий, шо такой измочаленный, случилось чаво али как?!

- Ну, понятное дело…В горах всякое может случиться! – стараясь закосить под завсегдатая, зачастил Пурков, явно теряясь под пристальным взглядом хитрого старика. – Этого, вашего, как его чёрт зовут то…абнауаю – вот, встретил! Недалеко от пасеки. Он с горы спускался…

- Ну и шо?! Не обделался от страху то, Аника-воин?! – с ехидным прищуром спросил Кондратыч, взглядом показывая на мокрые и рваные джинсы Пуркова.

- Ну почему сразу обделался! Страшно было, не спорю…Я бы даже сказал очень страшно, особенно когда он, этот чокнутый абнауаю, орал на всё ущелье! – округляя глаза и размахивая руками, почему-то шёпотом промолвил Пурков, отыскивая глазами пустое пространство в каморке сторожа, чтобы поставить ведро с молоком. – Поставить то куда можно молоко, а то тут даже стола нет!

- Ну шо ты с ним, с энтим молоком телепаешься, ставь…вон…на табурет, нехай пока стоить! Сидай, Геннадий! Я тока вторую кружку у матушки Василии спрошу, у падлы этой толстожопой…Тьфу, шоб ни дна ей, не покрышки! – На этих словах сторож нехотя вышел из своей каморки, завернул за угол, к гостинице. Через минуту он уже держал в руках алюминиевую кружку, которую зачем-то протёр грязной тряпкой, висевшей у входа на гвозде.

- Можно налить молочка? – решил проявить инициативу Пурков и дождавшись ответа Кондратыча плеснул в кружку шубата и с интересом сделал первый глоток…

- Я табэ вот шо скажу, паря…Не тока ты в мандраж вошёл от энтих волосатых чучмеков. Тут, в пятидесятые годы, знаешь, шо творилось? У-у-у! – многозначительно покачав головой выдал Кондратыч и с удовольствием сплюнул через левой плечо. – Тьфу! Дык, энти абнауаю, черти рогатые, туточки в Гудауте, Приморском и Афоне по горам толпами бродили, як колхозные коровы! Вот табэ крест! Вон, Ирода Джопуа, шоферюгу из пансионату видел? Так вот его баба волосатая, абнауаю, ишо в пять-шесть годков украла с околицы села Мцара и утащила в горы, в пещеру под водопадом. Бабу ту его отец пристрелил, когда нашел их, через три дня. А парень то, с того времени малость не в себе – нервный…

- Да-а-а… С Иродом Джопуа я с Псоу до пансионата ехал… Не спорю, чудноватый он какой-то. – допивая чуть соленоватое молоко, сказал Пурков и многозначительно посмотрев старику в глаза, спросил. – Ну а про Асиду, которая к мужикам пристаёт расскажешь, Кондратыч?

- Ну, про Асиду то, никто толком не знаить, факт…Я сам лично не видел её…Егеря энту бабу видели, ишо в 60-е годы, да инструктора, которые на нашей турбазе работали, тоже рассказывали. Говорят она как тока видела группу мужиков, идущих по горам, так сразу начинала за ними след в след иттить…У нее заимка была, наверху расщелины, каньона на южном склоне Афонской горы…Внизу идёт группа с турбазы по маршруту, а она уже сечёт, курва, следить начинаить…И вот тихо-тихо, щоб не одной веточки не хрустнуло крадётся за людями. Знает, звериное отродье, шо чоловик не могёт без малой и большой нужды…Как кто на привале из мужиков, которые моложее, покрепче отходит в сторонку, отлить малёк, так она ра-а-а-аз!!! Хва-а-ать!!! За шкирмон, под микитки и – тикать к себе в логовище под водопадом! Во, какая хреновина была!! И бежить, бежить, сучка драная, с мужиком на горбу, хрен догонишь, ага! Ну а турысты, инструктора там всяческие, ищут пропащего, оруть на весь лес, як оглашенные! А толку? Ни хрена!! Ага, ну и вот…Принесёть энта Асида себе нового жениха то, даст ему малёк очухаться и сразу начинаеть своё бабское, поганое естество проявлять! Во, какая она тварюжина, не приведи господь! Значить, задним местом то разворачивается к мужику и показывает своей ручищей, мол, шо сидишь то без дела, как пенёк трухлявый, начинай меня обихаживать! Один инструктор , говорят, сбежал от неё ночью, без всякой такой пакости, не смог её, падлу до наслаждения довести… Так она его у пасеки догнала и шею к чертовой бабушке свернула, он тока и успел крикнуть: «Я всё равно не буду!» Во такая, Геннадий история…Ты молоко то допивай, не сумлевайся, игумену ишо надоим…

Добавить комментарий