Ермолаич


Йидуть, йидуть чорноморцi,
Аж, занозы гнуться
Гэй, гэй, гэй, ой, як глянуть
В ридный край
З очей сльозы льються...
«Зажурылысь чорноморцi»
Походная песня кубанских казаков
станицы Дядьковская.

Рахиль и ЕрмолаичОсмотрев за полчаса все окружающие пирсы в поисках мидий для наживки и не найдя ничего подходящего, Пурков присел под пляжный зонт и задумался. Его сезон морской рыбалки начинался в этом году второй раз подряд крайне неудачно. Сначала в Дахабе, где он был неделю в марте, египтяне не дали рыбачить с пирса, пригрозив штрафом в тысячу долларов за порчу кораллов. После чего пришлось с тоской смотреть, как полностью закупоренные в грязные белые тряпки бедуинские старухи на пустынном берегу ловили рыбу – попугая на донку и откровенно «посылали» всех экологов и местную полицию при малейших попытках этому помешать. Древние старухи – рыболовы сидели прямо на раскалённом сером песке, одни в гористой пустыне, под 40 градусным солнцем, рядком, одна за другой, как сфинксы в Гизе, держа в руках намотанную на морщинистые пальцы лесу. Ловили на найденные во время вечернего отлива морских желудей и вынутых из раковин крохотных раков- отшельников. Примерно через час монотонного сидения, одна из старух с гортанными криками вытаскивала на свет божий довольно крупного ярко – зелёного «попугая» и, нанизав его на кукан, бросала обратно в море. Пурков же сидел рядом и «болел» за их рыболовную удачу, как футбольный фанат за любимую команду. Жена в это время плескалась в паре – тройке километров на пляже отеля. После Египта Пурков все оставшиеся месяцы усиленно готовился к рыбалке в Новом Афоне, представляя, как он будет ежеминутно вытягивать из морской пучины громадных шершавых скатов, а отдыхающие недалеко дамы приятной наружности, будучи невольными свидетелями потрясающего подвига, станут упрекать своих мужей в никчемности, разгильдяйстве и патологической лени. Сейчас же, становилось понятно, что наживку для ловли любой морской рыбы найти будет очень трудно без совета местных, бывалых рыбаков.

Пурков посмотрел на ручные часы. Было ровно полпятого, жара начинала понемногу спадать, и как в это время в приморских городках наступало время прихода на пирсы местных мэтров рыболовного фронта. Мэтры во всех черноморских городах и селениях выделялись сразу из толпы начинающих любителей, сидящих целые сутки на пирсах, по многим отличительным признакам. Пуркову даже казалось, что это просто отдельная этнографическая группа людей со своим малопонятным жаргоном, определенным стилем и видом неказистой одежды, образом жизни и возрастом. Как правило, мэтры были высокие, худые, сутулые, с неторопливой шаркающей походкой, невероятно коричневым загаром на всех частях тела, говорящие с обильным количеством матерных слов и прибауток, касающихся всех сторон человеческой жизни. Наверное, в них было нечто от индийских махатм, которые, как известно, славились аскетическим образом жизни и кладезем невероятной житейской мудрости. «Махатмы» от рыбалки также имели только отчества - прозвища, совершенно диковинные и больше нигде неповторяющиеся. Имён и фамилий их никто среди рыбачащей публики не знал. Они были просто зашифрованы в этом примитивном людском мире под нелепыми отчествами, например как все апостолы Иисуса под иудейскими именами.

Мэтры в трезвом состоянии в основном были молчаливы, не делились с окружающим людом своими проблемами и переживаниями, не обращали внимание на отдыхающих женщин…

….Они были выше людской примитивной суеты как некие ортодоксальные старцы в древних монастырях. Молча приходили на пирс, молча ловили, молча сворачивали снасти и уходили. Куда именно они уходили, тоже никто не знал… Окружающие коллеги по морской рыбалке относились к ним с нескрываемым почтением и мистическим страхом. Бывало, мэтр приходил на пирс, пять минут напряженно смотрел вдаль на море, затем на небо, потом спокойно разворачивался и уходил домой. Это означало, что ловли сегодня не будет, хоть тресни. Скорее всего, мистики здесь не было, а вот некая квинтэссенция многолетних рыболовных наблюдений присутствовала. Пурков очень уважал пожилых мэтров, ценил их молчаливое одобрение при попытках им помочь. Знал он об их своеобразном бескорыстии, и соблюдаем ими неком кодексе рыболовецкой чести. Теперь он прекрасно понимал, что ему надо спокойно дождаться прихода местных рыболовных авторитетов и только тогда по совету с ними решить вопрос о наживке.

Пурков, в терпеливом ожидании прихода абхазских рыболовов молча прошелся вокруг циклопического пирса, представлявшегося собой хорошо продуманную инженерную конструкцию в два яруса в виде большой буквы «Д». Первый, нижний ярус предназначался, судя по – всему, под крупнотоннажные суда с низкой осадкой и высоким корпусом, вследствие чего, расстояние от причальной стенки до воды составляло не менее четырех метров. По всему периметру бетонного корпуса пирса были расположены амортизационные подушки-транцы для причаливания судов, сделанные из двутавра, обтянутого резиной в 10 см толщиной. Рядом с каждым транцем стояли основательно проржавевшие сдвоенные кнехты. Верхняя часть пирса, возвышавшаяся над основной конструкцией на 2-2,5 метра, скорее всего, предназначалась для отдыха высокопоставленных гостей из госдачи и была обнесена металлическим трубчатым ограждением. А к правой стене сооружения была приварена массивная двутавровая балка с тросом, которые уходили в глубь пляжа к стоявшему в тени деревьев эллингу с металлическими воротами. Скорее всего, когда – то по этой балке спускали на воду для высокопоставленных гостей катер на подводных крыльях. Пурков предположил, что данный древний мегалит был построен для приёма всех видов военных кораблей и гражданских судов ещё в эпоху товарища Хрущёва и сохранился до наших времен в первозданном виде. Пирс, несмотря на присутствие праздно отдыхающих на пляже, был пуст, смотрелся совершенно безжизненным и никому не нужным. Однако Пурков знал, что это обманчивое впечатление скоро будет развеяно местной рыболовной братией, которая станет потихоньку подтягиваться на пирс и готовить снасти к вечерней ловле. И точно….

…. За его спиной раздался характерный скрип несмазанных петель, от открываемых металлических дверей. Он обернулся. Около открытых, добротно покрашенных синей краской дверей эллинга стояла высокая сутулая старческая фигура и со свистом вдыхала в ноздри горячий приморский воздух. Хозяин эллинга был одет в широченные старомодные, серые брюки, основательно помятую белую рубашку навыпуск, в синюю полоску, с закатанными по локоть рукавами и нелепо нахлобученную на уши бесформенную бейсболку с искорёженным козырьком. На ногах у местного старожила были надеты обрезанные наполовину со стороны пятки сандалии, с высоко задранными носами. Абориген многозначительно повдыхав воздух, с ожесточением смачно сплюнул и решительно шагнул вглубь эллинга. Через две секунды он вышел, держа в руках штыковую лопату и моток веревки, затем закрыл ворота и уверенно пошел, громко шаркая сандалиями по плитам к близлежащим кустам акации. Нагнувшись и минуту пошарив рукой в густых колючих кустах, словно чего-то нащупывая, он ловко вытащил за переднюю лапу огромный распухший от жары разложившийся труп собаки. Пурков, насмерть поражённый странным чутьём и сноровкой старикана, решил подойти поближе и стать невольным свидетелем отправления ритуальных услуг. Между тем старик накинул на задние лапы собаки удавку из крепкой бечевы, взял в руку лопату и, крякнув для острастки, потащил труп по направлению к бетонному забору. Пурков быстрым шагом подойдя к сноровистому исполнителю ритуальной услуги, с сочувствием заметил:

- Ох, нелёгкая это доля – провожать в последний путь братьев наших меньших! Быстренько Вы орудуете!

- Га-а-а! Щоб я вмер!! Москали тут командують!! А ты чи шо, прийде акафист Божьей матери, приблудному кобелю читать!? Стрыкочешь, алахарь, як горобци! Сам то з пансионату пришкандыбал?!

- Я вообще – то из Москвы, из Бирюлёва припёрся! Тьфу ты чёрт, прилетел, конечно же, а не припёрся! – осторожно заметил Пурков, напряженно вслушиваясь в незнакомый говор. - А Вы здесь бесплатным могильщиком работаете или…

- Вона, хватыл, бисов сын!! Сторожу я, едрёна корень, пляж тутошний! За порядком должон следить, або ще якие мамлюки, кобелёв по кустам не бросалы!!

- Вы хотите сказать, что я собаку зверски умертвил, перед тем как в кусты бросить?! Я вообще-то только сегодня приехал в пансионат отдыхать. Охотиться на местных собак у меня в планах не было! А Вы…

- Шо ты усё стрекочышь, як забубённый иерей на амвоне, лучше помохги кобеля к яме подтащить! Здоров, кобель то, чертяка! Як рушалка блукал по пляжу, милостню на прошлой неделе вымаливал, анчибел!! А у четверьгх, по вечоре, пошёл з Гурием рыбалить, чую, шо то з кустов опять мертвяком несёть як от дохлого сома!! А эти, едри иху мать, турысты – масквачи шо тильки удумали!! Кобелёв находять, утопленников на пляжу, оттаскивають в кусты, як мусор какой! Та щоб им повылазило, кобылятины им у зад!! А Ермолаич, як отец Паисий должон усех кобелёв отпевать и зараз в мохгилу штабелями складывать! Нэ люды, а стерьво конячье!! Слышь, Масква!! Увидишь шо, эти как их, в Бога, душу мать, турысты, кобелёв у кусты з пид эллинг бросають, клычь меня!! То ж их бис попутал зараз!! Я им лопатой бошку отрублю к едрённой бабушке! Усёк, Масква?!

- Усёк!! А как Вас зовут то, кого кликать? Да! Вы, кстати, левый сандалет в опарышах испачкали!

- Молоток, Масква – смышлённый, нэ кулёма! Опарыши то, штука нужная! А я по старости и забыв, шо у завтри рыбалить собралси на плотыну. Клычуть меня усе абхазцы и усякие там армяшки Ермолаичем! Усёк? А ты, интилихент как батькой назван?

- Гена меня зовут, - тихо вымолвил Пурков и в ужасе посмотрел, как Ермолаич аккуратно собирает морщинистой загорелой ладонью опарышей с грязного сандалета. Затем он, с такой же крестьянской бережливостью сгрёб натруженной пятерней всех остальных личинок со страшно вздутого живота собаки, положив их на лезвие лопаты. Подтянув двумя руками спадающие штаны, он с прищуром посмотрел на Пуркова и сказал:

- Подожжи, малость – мне за банкой надобно сходить! А то оскубал то опарышнев, а держать то хде? Слышь, Гешаня, ты не торопышься? Я быстрэнько, ага!

…Через пять минут Ермолаич уже вовсю шаркая ногами, вернулся, неся в руках старинную жестяную банку, из под китайского чая. В банке для опарышей оказалась смесь манной крупы с мелкими буковыми опилками. Высыпав личинок в банку и закрыв их марлей, Ермолаич без лишних прелюдий взялся за основное «дело». Как оказалось, неглубокая могила для безвинно погибшей собаки уже была вырыта заранее, под огромной пальмой с желтыми мелкими финиками и отправить в последний путь животное не составило большого труда. Старик освободил удавку с задних лап, быстро поддел ногой труп и тот с глухим стуком упал на шевелящихся на дне могилы мокриц. Пурков посмотрел, как прозаично и буднично приютилось бренное тело собаки, под финиковой пальмой и тихо вздохнул.

- А собаку то жалко! И часто Вы трупы под пальмами закапываете? Смотрю у вас тут целый пантеон героев – кобелей Кавказа!! Прямо на эскурсию ходить можно!! Во-о-он там справа от соседней пальмы шесть холмиков! Это что, тоже все собаки лежат? Или отдыхающие – утопленники?

- Генаша, друх сердешный! Ты що же з Ермолаича кладбищенского упыря зробишь, а? Негожэ старого чоловика з говном то мешать! Я це ж з козаков, сташнишник, з пид самой Тамани, з станици Ахтанизовской, слыхал такую? Терентий Ермолаич, он от «звонарей» потомственных, нэ гамсель беспородний, нэ чига горстопуза!! Усёк, Генаша?

- Усёк! Я Вашу историческую родину достаточно хорошо знаю. Мои приятели из станицы Брюховецкой занимаются лягушачьем бизнесом, ридибунду в московские рестораны продают, широкопалых раков, кстати тоже. Так вот местные владельцы рыбоводческого хозяйства из Ахтанизовской, которое недалеко от кургана Веселого, Нейбоженко и Щусь, попросили их помочь с разведением ридибунды в выростных прудах. Толстолобик и буфалло стали плохо продаваться в последнее время, так они решили на лягушек перейти. Я, кстати и сам был в этой станице, лет пять назад, осенью. Мне надо было из Краснодара в Голубицкую по делам заехать, да приятель уговорил посетить таманскую местную достопримечательность, гору Цымбалу. Говорят местные ребята, её до сих пор роют, немецкие Железные кресты с именным номером ищут, для продажи. Ну, конечно, рыбки поел, керченской селедки, хамсы. Калканом жаренным угостили, прелесть, вкуснотень!! Тараньки купил для дома пять кило. Ну и винограда Мерло, конечно, привез в Москву двадцать кило, очень хороший, между прочим. За три дня слопали!! Вообще, мне показалось, что у вас вся местность под разведение виноград пошла, вплоть до самого Ахтанизовского лимана. Да что, говорить то, прекрасные места, ветра, правда, сильные – с ног сшибают!! Между прочим, мне Богдан Щусь рассказывал о каких-то чудных, необыкновенных местных прозвищах. Будто бы население каждой станицы имеет своё определенное историческое название, связанное с каким –либо событием. Вы после погребения не расскажите подробнее?

Дед Ермолаич слушал Пуркова очень внимательно, видимо чрезвычайно удивленный подробным знанием захолустных мест Таманского полуострова. Затем вытер тыльной стороной ладони пот со лба, сгрёб землю в могилу, утрамбовал её ногами и только тогда промолвил:

- А ты Гешаня, непра-а-астой хлопиц, о-ох непраст-о-ой! Толкуешь правильно! Чую нэ брэзговашь то, народом, нэ брэзговашь! И мослатый ты з себя, нэ пузан, як друхгие масквачи, нэ похож на стельну корову, у рот табэ дышло!! Напарником хошь возьму, у море, сеть ставить завтра, у четыре утра, на гарна каракоза? О, це ж дило!! Ну, грабли покажь свои!

Пурков, явно удивленный филиппикой Ермолаича, молча протянул нежные руки офисного работника для пристального медицинского осмотра. Судя по выражению лица бывшего знатного станишника-«каклука», руки Пуркова произвели на Ермолаича весьма тягостное впечатление. Он хитро прищурил правый глаз, сдвинул козырек видавшей виды бейсболки на затылок, почесал кончик массивного крючковатого носа и с сарказмом произнёс:

- Га-а-а! Що ж, Геша, ты у своей Масквэ робишь, карандашиком папиру маракуешь?! Я вот зараз верное слово табэ бачу, боле трёхста мэтров ты на «казанке» не протянешь, не-е-е-е, хоть убийся!! Усе руки в волдырях будуть, ей-бо!!

- Подождите, минуточку!! Что-то Вы сразу меня в галерные гребцы определили!! Это же издевательство, в море на веслах выходить, бред какой-то!! Конечно же, я все ладони в кровь сорву, просто инвалидом 3-ей группы сделаюсь!! А как же подвесной мотор для лодки? Ну, вот хотя бы «Ветерок –12» есть у Вас старенький?

- Есть, Геша, у кобеля на заднмм мистэ шерсть, по которой воши як байстрюки скаженни бегають!! Был, у гробину мать, «Ветерок», да сплыл, к едрёной бабушке! Запчастя кончились, пять годков как прошло уже!! А хде взять? Нас шантрапа з Европии и уси бандыты голопузые, блокадой з пид 93 хгода вздрючилы! Прям дым з задници от напрягу шёл, как з пид паровозу, во как тяжко было! Тут хлэбушка бы, хгорбушку укусить хотелось, мочи нет, а якие мотори ужей и не пойминалы!! Геша! Та-а-а… От горя-несчастя у людей буркалы на лоб повылазилы! - Ермолаич многозначительно сплюнул себе под ноги и, почесав грязной пятерней себе волосатую грудь под рубашкой, грозно спросил:

- Ты чи шо, слабак, на вёслах хгрести, або козак стоящий?

- Нет, я не казак, я из кацапов, которые «зубами цап»! Но у меня есть взятые из Москвы, на всякий случай перчатки тканевые для ремонта, сгодятся для гребли. Тем более мы с Вами по очереди грести будем, надеюсь?

- По очерёдности, а як же! Що я – нехристь какой, убивец, чоловика в хгроб вгонять? Геша! Ты, вижу, усвою жинку у море отправил, на прокорм рыбам? Не выдно, чавой-то её? Ермолаич многозначительно кивнул головой в сторону пустых ковриков. Однако Пурков знал, что Рахиль прекрасно держится на воде даже при сильной волне и переживать за жену совсем не обязательно.

- Ермолаич! Жинка моя не утонет, у неё разряд по плаванию! Да и вообще… Сейчас вспомни про жену – и всё, она тут как тут!! Быстро определит меня к делу, хрен до удочки доберешься!

- Усёк, Геша, я сей момент! Зараз правду бачишь, от баб, усяких там лахудр, тильки одна врэдность и разор! Пийшлы на пирс рыбалить! Я табэ за Тамань трохи побачимо, як там клычуть.

Дед взял банку с опарышами, веревку с лопатой и ловко спустился с порожистого склона на дорожку, ведущей к эллингу. Дойдя с Пурковым до своего форпоста, он открыл скрипящие ворота, положил на пол уже ненужные предметы для погребения, взял удилище, садок и увесистый скребок-драгу для добычи мидий. Последний предмет был Пуркову хорошо знаком по Сочи, где местные рыболовные авторитеты без данного скребка просто не выходили на морскую рыбалку. Совершенно непонятное изобретение для неискушенного человека, представляло собой длинный шест из орешника, метров 3-5 длиной, с огромным, типа эскаваторного, железным ковшом на конце. Процесс добычи мидий в Чёрном море для насадки и живущих в их субстрате морских червей, являл незабываемое и полное адреналина зрелище для безмятежных курортников. Некий местный субъект, дочерна загорелый приходил на пирс или буну в самый разгар купального процесса с данным «эскаваторным ковшом», и внезапно начинал с бешеным остервенением сдирать со стен находящиеся под водой огромные колонии мидий. Затем он содержимое ковша с категорическим спокойствием высыпал под ноги праздно сидящим на пирсе и нежащим под солнцем свои рыхлые тела курортникам. Из огромной кучи вынутых из моря мидий выскакивали ополоумевшие от смены стихии морские блохи-тилитриды, садились на нежные тела отдыхающих, чем вызывали бурные всплески возмущения. Через минуту, вслед за блохами приходил и главный виновник «торжества» с очередной порцией мидий, которых он также высыпал почти на голову загорающим. А ещё через полчаса весь пирс полностью становился усеян огромными бесформенными кучами вынутых из моря моллюсков и прыгающими по ним мириадами тилитрид. Наиболее слабые духом отдыхающие позорно сбегали от данной вакханалии на берег, а праздные зеваки оставались смотреть наиболее интересную часть происходящего спектакля. Представление заканчивалось всегда одинаково. Загорелый властитель морской стихии откладывал свой трезубец, то бишь скребок-драгу в сторону, и начинал собирать в пластиковую банку выползающих из сдёрнутого вместе с мидиями субстрата червей-нереисов, наиболее эффективную насадку для ловли рыбы в море. После сей процедуры, субъект брал с собой банку с червями, скребок, а неопрятные кучи гниющих на солнце мидий оставлял в подарок любопытным праздным зевакам. Наиболее сознательные из них, после закончившегося бесплатного представления, часами сбрасывали обратно в море кучи моллюсков, давая себе и другим очередной шанс побыть на пирсе некоторое время в относительном комфорте.

Пурков, смотря на знакомое приспособление со страшными зубцами, с ехидством представил, как сейчас Ермолаич начнёт ожесточенно отдирать друзы мидий, безмерно удивляя подобными выкрутасами почтеннейшую публику на пляже. Он уже хотел тихо хохотнуть в кулак, но Ермолаич прервал его размышления вопросом:

- Геша, солодкий ты мий!! Спышь? Шо це такэ вялый, як курёна?!

- Да так, вспомнил кое - что смешное из прошлой жизни! – буркнул Пурков и с интересом спросил:

- Ермолаич! А Вы много мидий собираетесь надёргать?

- Та ты шо, Геша, христопродавец ты голопузый, чи вин с глузду зьихав?! Нэма ракушков, злыдни укралы! Монахи, утробы поганые, на хрен усю наживку з быков поснималы!! Ворують и ворують, як эти, как их…которы у Маскве вашей у електричках спять - мархиналы, во!! Угу-у!! Точна, истинны мархиналы!! Уж мы з Гурием, абхазцем хгонялы их и хгонялы з пирсу, мабудь мешками тискае ракушку, божьи люды!

- Ермолаич! Чушь какая-то!! Зачем монахам из Ново-Афонского монастыря нужны мидии? Для рыбалки что-ли? Как-то всё очень странно! Кстати, а что такое «быки»?

- Га-а-а!! Гешаня, що ж ты, моё шишечко! У Маскве мозхги на хрен оставил тёще на вэчно хранение, не иначе!! «Быки» – як по - козацки, а по – масковски опоры у моста або пирса. Усёк, мое квиточко, мий цвиточек?! А ракушки самая гарна закусь у монастырях. Маслины насолять монахи, чушков у катухе заколють по осени и жирують усю зиму як куркули. Ты ихний огромадний сад из оливков бачил у плотыны, хде церква старинная стоить? Нэ бачил? То-то!! Они еще и курям ракушки то дають, щоб яйцы несли у кулак размэром, ахга! Размолють лопатой ракушки и з пшеном мешають! Яйцы выходють з пид курей охго-хго!! Менэ жинка, Евдокея Пантелевна, цельный день пилить: «Надёрхгай для курей ракушков, бисова душа!» Це ж, я рази супротив ракушков и курей?! А усё монахи, у рот им дышло, поворовалы курячий корм и шо тапэрь зробить? Геша, слухай сюды! Ты курячий кулеш з яишной лапши едал? Нэ еда-а-ал, по буркалам твоим чую! Я табэ а писля рыбалки у хату на рюмку барбарысова али кизилова коньяку хочу прыгласить! А гарным чихирём или чачей табэ угостить?! Як? Употребляишь?

- Ермолаич!! Честно говоря – не употребляю я крепкие спиртные напитки, не могу! Вот местное заводское винцо «Чегем» - это другое дело! Кстати, второй вопрос! А что ознчает фраза «чушков», которых «по осени надо в катухе заколоть»?

- Гешаня! Ты, як чую, болезный чи шо? Али жинки боишься? Хто нэ курить и нэ пьёть, тохго плитка током бьёть! Зараз порыбалим, а писля як свободни люды тяпнем барбарысова коньяку, а? Ну, давай, пийшлы, до краю пирса, там ставрыдка клюёть, як оглашенная!! Наловим, Пантелевне снысём зараз, щоб ей повылазило, старой перечнице! Божэ ж ты мий милосердный!!! Она зробит таку гарну шкару, дывыться до смэрты будемо, вот табэ крест!!

- Ермолаич!! Ахтунг!! Айн момент!! Вопрос номер два не ответил, и вопрос номер три тебе задаю! Что такое «шкара»!? С чем её едят или пьют, в конце концов!! Ты свой малороссийско-кубанский говорок можешь перевести в какое-то удобоваримое русло? А то такое впечатление, что ты говоришь на иностранном языке. Одно сплошное фрикативное «г» в разговоре!! Я уже устал по-русски общаться, кажется, скоро сам начну «хэгэкать», честное слово!!

- Гешаня, друх сердешный, та щоб табэ разорвало!! Менэ поздни переучивать хговору, ей-бо! А вот нонешне поколенье, шоб у них повылазило, говор родний забув, як прыдатели Родины! Власовци!! Во шо роблется!! Включають свои мобылы и зараз усё по - англицки шпарють: «Ай лайк ю молбыт-полбыт, ай лайк ю …» Тьфу, аж тошно!! Та це ж зараз лучше черного кобеля пид хвостом понюхать, чи слухать бисову писню…

…Ермолаич на минуту впал в странное состояние задумчивости, потом вздёрнул головой, как лошадь и озадаченно выдал: - Ты як менэ спрашивал? Що це такэ шкара? Це ж ставрыдка чорноморьска, тильки печёна на углях. А чушки то, чушков усякий козак уважаить!! Чушка – це ж свинюха по - вашему, по московськи. Хиба нэ знаишь? Ну, усёк, Масква?

- Усёк, Ермолаич!

Пурков наконец – то облегченно прервал гораздого на общение деда и дойдя до середины пирса, положил свое удилище и мотовило на бетон. Поплевав на руки, он взял в руки тяжеленный скребок и, согнувшись в три погибели, попытался погрузив его в воду, отодрать от массивных квадратных опор пирса крупные мидии. Мидий, несмотря на хищническую работу «злыдней» из Ново-Афонского монастыря, было очень много. Они густо обросли быки гигантскими колониями, друзами, но находились достаточно низко от уровня воды, из-за чего достать их было нелегко. Пропыхтев и поорудовав тяжелым скребком, Пурков за 10 минут смог достать не больше килограмма крупных мидий. Хвастаться перед дедом было особо нечем. Понимая, что в любой момент Рахиль может проплывая мимо напомнить ему о скором грядущем ужине и позвать его собирать вещи, Пурков решил не откладывая сразу начать ловить рыбу.

- Слышь, Ермолаич! Мне через сорок минут на ужин в пансионат надо уже идти, так, что на первое время мидий, думаю, хватит. После ужина приду, и тогда продолжим рыбалить. Кстати, ты порывался мне про какие-то особенные таманские прозвища рассказать полчаса назад, да так и забыл. Себя каким – то «звонарём» назвал, как я помню! Ну, давай, рассказывай, вразумляй москалей.

Пурков убедившись, что дед расколов пару мидий, наживив крючки и забросив их в море, готов к содержательному разговору, присел рядом с ним на теплый бетон пирса и приготовился слушать необычного собеседника.

- Геша! Я чую ты с жинкой прийыхал до пансионату, али з полюбовницей? Так?

- Конечно же, с женой! Кстати ты сам мне уже говорил, что моя жена плавать пошла. С любовницей я бы сейчас рядом сидел под зонтом и пылинки сдувал!! Сам не был молодым, не знаешь будто?

- Тю-ю! Був молодый, а як же! У наши хгоды построжее було, з чистой совэстью чоловики ярмо сэмейно ташыли. Шелуху да полову витер уносил! Писни спивалы, плясалы як скаженны. О це жилы – нэ тужилы!! Треба нашу ридну козацку писню вместе зараз будэмо спивать?

- Как петь, какие песни? Мы же на рыбалке? Сейчас всю рыбу распугаем! А этой самой…как её, тьфу ты, шкары, вот всё-таки хочется поесть вечерком!! Да и вообще…Как - то неудобно, петь на рыбалке, подумают на пляже, что у нас крыша съехала! Может, о прозвищах на Тамани, всё же поговорим?

Пурков, безмерно удивлённый плавным и неожиданным переходом Ермолаича от разговора к исполнению песен, подозрительно на него покосился. Ермолаич же, судя по выражению его лица, говорил о «спивании» всерьёз и уже начинал многозначительно прокашливаться, всем своим видом выражая значимость происходящего. Еще раз сочно кашлянув, дед заметил:

- Менэ батько, Ермолай Порфирьевич цэ ж писню зараз на сенокосе спивал, хгарный чорноморський козак був, тильки вмер рано, от ран. Уси на сенокосе, або статуи замиралы! Такэ було удовольствие!! Дед, поболтав ногами и смачно сплюнув воду рядом с поплавком, добавил:

- На добру писню, Геша, ставрыдка як оглашенна крючок зараз брать будэ, щоб я вмер!! «Зажурылысь чорноморци» - походна писня з станыци Дядьковской, о це ж дило!! Е у нас з Гурием правило: як спиваем писню – буде дюже рыбы!!

Ермолаич запел «походну писню» ровным уверенным баритоном, соблюдая, по всей видимости, тональность и ритмическую структуру. Размер песни оказался на три четверти, и она подозрительно походила на известное матросское «Яблочко»:

Зажурылысь чорноморци,
Шо нигдэ прожиты.
Гэй, гэй, гэй, осэлывся вражий москаль
Выганяе з хаты.

Ой, годи ж вам чорноморцы
Худобу плодиты.
Гэй, гэй, гэй, запряхгайтэ волы в возы –
Та й на Кубани житы.

Йидуть, йидуть чорноморцы,
Аж занозы гнуться,
Гэй, гэй, гэй ой як глянуть
В ридный край
З очей сльозы льються.

Бодай тобэ, Кухарэнко
Так добро служиты…

На последнем куплете Ермолаич внезапно осёкся, резко сделал подсечку, и под изумленным взором Пуркова вытащил из воды бешено бьющуюся на крючке здоровенную ставриду. Взглянув на Пуркова, Ермолаич хитро подмигнул и сказал:

- Га-а-а-а!! Дывысь, кацап!! Це ж знатна риба, нэ зозулька!! Як хгарна писня нам помогае, а – Геша?

- Еще как помогает, Ермолаич!! Да-а-а, крупная ставрида, сантиметров за тридцать, такую очень редко можно поймать в Черном море. Скорее всего, она на песню кубанских казаков клюнула, так сказать прониклась содержанием. Я вот только от тебя не дождусь, когда ты про прозвища кубанские рассказывать будешь? Я через десять минут буду собираться, пора мне. Видишь, на пляж выходит дама в белом купальнике? Это моя жена Рахиль! Сейчас повернется лицом к пирсу, когда на коврик ляжет, и начнет рукой махать, звать то бишь.

- Га-а-а! Ну и дивчына – нэ ийдэ, а пышэ!! Це ж твоя жинка дщерь Сионова, з пид Израилю прийехалы або з пид Масквы? Геша! Кохаешь Рахиль, бисов сын?

- Да кохаю я, кохаю, Ермолаич, свою Рахиль, не переживай. Я с ней в Москве, в метро познакомился! Рассказывать будешь про «звонарей»?

- Слухай, Геша! Тильки табэ зараз, нэ стеснявся, що могу расскажу, ей-бо! Щоб я вмер! Щоб знали москали, анахвемы, у печёнках туды их мать, як козаки живуть, як клычуть козаков на Тамани!!

…Батько мой, Ермолай, тильки усю жисть в станице Ахтанизовской протелепал, моторыстом у МТС дюже знатным був. Чи що нэ пондравится чертяке, з пид усов як скаженный рявкнет: «Мовчать, сукины диты!! Цытьте!!» Та-а…Диду мий, Порфирий, у самого командарма Арсения Ковтюха, у гражданську вийну ординарцем був! Пид Туапсе, нешвыдко цилый бардак ахвицерский разграбилы, а уси одни папиры богаты, рукописи барские, черкески, чоботы бабские. Як выизжалы з пид городу червоны кубанцы, диду черкеску з газырями та сапоги ахвицерские сховал, бачут от самого атамана Гнацюка! Як же отказуваться от хромовых ахвицерских сапог?! Обув зараз сапоги диду…. Га-а, бисова душа!!! Бачит, кажный сапог хремит як дзвиночок у пары быкив! Ховал Гнацюк емпериалы царски у сапохгах, голэнищах, та папиру-рукопысь у черкеске зашиту. Рукопысь який атаман усю жисть мараковал о козаках з Кубани. «Жизнь козачества на Кубани» якая рукопысь звалась, у трыста страныц з бисерним почерком, хрен узреэшь. И усё коту з пид хвост пийшло, и рукопысь, и емпериалы! Атаман у хате, году осемнадцатом вмер, от тифу, мабудь «испанки», цего я не знае. Пирийдал, як кажуть, черкеску Порфирию, хде папира схована була, а емпериалы жинка батькина забрала, бисова дочь. Це ж в папире було о козаках, тильки усё смешное, нэ сурьезное. Батько мой, Ермолай, як заховал папиру, що сам забув, старий хрен. То ж бис попутал его!! Або кому надоело жисть! КГБ зараз боялся! Эх, яких дурней зараз можно долго шукать, алеж время вже такое було! А я не забув, як батька менэ пидробно о цей папире говорил….

Тут Пурков не выдержал, перебил исторический эскурс деда, и в сердцах заметил:

- Ермолаич!! Очень интересный рассказ, просто потрясает моё москальское воображение, прямо таки дыхание перехватило!! Но вот большая просьба от жителей Центральной России!! Можно с суржика или как там с «ридны мовы» перейти на обычную русскую речь!? А то ты рассказываешь как-будто для себя! Я не понимаю и половины слов, честное слово!! Кстати!! А что такое «папира»? Ермолаич на секунду замолк, пошамкал ртом, смачно сплюнул в море и ответил:

- Геша! Який ты христопродавиц, це ж власовиц!! Диду запрещае на ридне мове бачить! З тобой общаться, як кажуть плевать против витра! Хиба мог я знае, що ты не зробишь язык чоловика з Кубани? Нехай, так и будэ! Як ты трэба бачить по- москальски, я готовый! Це я вже бачу не у перший раз!!

- Ну и прекрасненько! – обрадованно ответил Пурков, снял с крючка трепыхающуюся кефаль, бросил её в садок и добавил. – Продолжай, очень интересно про спрятанную бумагу о казаках в вещах Гнацюка, только без суржика, ладно?

- Геша, ну вот слухай продолжение о прозвищах, в рот табэ клёп! По – москальски бачу, ей-бо! Однажды ночью в Ахтанизовской какой-то бухгай – приблуда, в рот ему дышло, запуталси рогами у верёвках к церковним колоколам. А церква святого Бориса и Глеба на отшибе станицы стояла, приход богатый був. Дьячок Авромсий, вечерю прозвоныл и зараз по вечоре отлучился за мукой к мельнику для просвырок. Бухгай туды-сюды, туды-сюды – рогами дёргаить верёвки, сучий потрох, хремить колоколами!!! Полночи звонил, да так, шо уся станица сбежала к церкве – думали началси пожар! Быка-приблуду на колбасу оформыйли, щоб не пугал боле станишников, а соседи з той поры, з Пересыпи та з Старотитаровской, дразнють усех ахтанизовцев «звонарями», хотя и церкву то в 34 хгоду взорвали к едреной бабушке комуняки. Балакають шо и друхгая лехгенда существуить. Когда запорожьски козаки у старину на стругах прийшлы на Тамань, поднялысь на гору Цимбалу, увидали гарний лиман и подножье якой горы, то бачили:

- Ох, та й низ!!

Це ж и станицу на берегу лимана, и найзвалы – Ахтанизовская. Мы соседей з Старотитаровской мабудь не забываем, клычем «гашниками», кобелей проклятых! А ихнее прозвище со старины вже пийшло, з гетьмана Африкана Богаевского! Це ж станишники ждалы в госты атамана Лисницкого, шляха по крови. Прийготовийлы хлиб, силь, це ж начальство! На площади собрались, в червонных черкесках, газырях, башлыки белые, усе по форме. Хлопци влэзли на тополь, смотрять, як он, шляхов сын, на коняке з охраной з пид бугра появиться. И зараз, бачуть:

- Га-а-а-а!! Едуть, едуть!! Лисницкий з козаками! Звонють в колокола, як оглашенные! Э-э-э-эх!! Говнюки, ей-бо!! А це ж цыганьски табор йихал, цыганы!! Першая подвода встала, а у ней старий беспородний цыган в плисовых галихвэ, бородой трясёть, цэпочкой грайить з пид часов! Обрадовался, що его станишники як царя встречають, тильки нэ вмер з такой устречи!! Встал на подводе, кладёть поклоны до поясу, поскрёбыш, и це ж бачит:

- Титаровцi, та ще й га!! Тако було удовольствие, що у мини часы всталы!! Дарю, станишники, вам рябую кобылу, та нанку на шаровари!

А атаман Лисницкий прийихал через месяц, як вражий сын, без хлиба и сили у станицу. А козаки ни встречають, нехай подумалы, це ж який похганий цыган з часами!! Обиделся крепко атаман на титаровцев и цего бачил:

- Яких бисовых сынов з станицы Титаровской, забувших ридного атамана и дюже швидче устречавших хлибом з силью погана цыгана впрэдь оставить без походниго хоругвя и обзывать «гашниками». З той поры титаровцев усих и дразнють: «Титаровцi та ще й га!»

- Ну як, табэ, Геша, сказки мои, гарны? – неожиданно спросил Ермолаич слушавшего с большим интересом об ушлых аферистах-цыганах Пуркова.

- Гарны, даже очень гарны! Можно дальше монолог продолжать, только не обязательно вводить в текст такое огромное количество украино-кубанских диалектов, а то смысл теряется. Ухо не воспринимает всевозможные «швидче», «мабудь», «нанка». – Ответил не в меру впечатлённый кубанским колоритом Пурков.

- О це ж дило, слухай дале!! Першая станица на Тамани – це ж якая Тамань, прямо на лимане и стоить. По праву руку мыс и озеро Тузла, а по леву руку озеро Маркитанское и гора Лысая. Называють жителёв станицы тильки «колотушниками», або ще заслужылы з пид самой царьской Расеи, з турэцкой войны. З Таганрогу завсегда возилы, да и щас возють хлиб и усякий провиант на судах, щоб у Крыму москальско войско нэ вмерло з голоду. Таки подходыло судно с хлибом к пирсу, а там усе гарны хлопци ожидалы его и зараз бачили:

- Гей, хлибны людыны, кидайтэ хгирьку швидче!! А с хлибна судна им потим побачимо:

- Гей, колотушники, бисовы сыны, ловитэ!! – и кийдалы хгирьку, якая був приязана у канату, щоб удобно на пирс прийнымать конец. Канат з хгирькой ловили швыдкие хлопци, моталы на кнехты зараз и судно подходыло. А хлибно судно, без канату з гирькой – це як войско без знамени! – бачилы у Тамани. – Нема ни якой торжественности. Гирька була похожа на якие дервянны колотушки, щоб семачки з подсолнухов рушить. Порушил колотушкой семачки, здавил масло, зробил макуху гарну! О це ж дило! Нехай трошки гирьку ловить у пирсу, якая очередь з хлопцив зараз собиралась, у версту длиной, чи шо пятак, чи двухгривенный, цэго не знае!

Ермолаич, придавил ногой пару-тройку огромных ос, снующих около расколотых мидий, затем сунул в рот сигарету, закурил, и выдохнув струю дыма спросил:

- Ну як ты, грае душа от гарних сказок Ермолаича, а Геша?

- Еще как, играет, просто рвется наружу!! Представляю, как лихие матросики кидали гирьку с судна, а озверевшая толпа халявщиков, отъевшихся на кубанской сметане, насмерть билась за пятак. Умора!! Вот это было сильное зрелище, похлеще футбола!! Ну а дальше, то есть продолжение, про станишников или ты уже иссяк? – Пурков сказав фразу, поймал себя на мысли, что постепенно в общении с Ермолаичем он перешел с «вы» на «ты». Впрочем, сам дед, данный обидный по городским меркам факт не заметил или сделал вид, что не заметил.

- У нас, Геша, осталысь тильки две станицы – Вышестеблиеская и Пересыпь. Козаки Вышестеблиевской скильки их помнить людыны, жили у створе двух лиманов: по праву руку Цокура, по леву руку Кизилташского. И шо я табэ скажу, Геша, чакан у плавнях на лимане растёть як оглашенный. До пяти метров росту прёт, зараза!!! Вот з якого чакана и з самана зстройилы хаты козаки. Застелють сушённым чаканом двускатни крыши, а з пид стрехой поганы горобци гнёзда роблят, щоб у них повылазило!! И стрэкочуть, и стрэкочуть, як оглашенны!! Тильки будемо снидать летом галушки у хаты, а туть поганы горобци: «Чык-чырык, чык-чырык!» Тьфу, похгано племя! Як возьмешь палку, ще трохи ка-а-ак вдаришь по стрехе, а горобци ш-р-р полетели! А козаки з Старотитаровской завсегда прийходылы у Вышестеблиевскую гарбузы покупать гарные. Прийдуть по шляху на подводах з волами, возьмуть оглоблю як врэжуть по стрехе!! Га-а-а!! А з чакана и з стрехи горобци поганы в рази стороны, ш-р-р-р!!! Титаровци тильки смеються, животы рвуть, це бачут:

- От так горобцi оцi стеблiiвцi! О це завсегда и прозвище у козаков станицы Вышестеблиевской зробили – «стеблиевци», як им дюже пондравилось! А пислийднюю сказку я табэ зараз о Синей Балке побачу. Цэ ясно? Розумеешь, Геша?

- Ясно, мне ясно Ермолаич, кто горобци, а кто любители гарбузов. Только непонятно, как ты из этого благодатного края уехал и здесь оказался. Скорее всего, неспроста, а? Я прав?

- Геша! Жисть наша цего тильки не зробит з чоловиком, ей-бо! Прыйихал я з армии у шестьдесят третьем хгоду у станицу Ахтанизовску к батьке з мамкой гарным хлопцем, а председатель колхоза: «Терентий! Це я бачу вже не перший раз!! Ты без жинки пока, вин свободний козак, гарный, швидкий, не пьющий, пора табэ деньхги заколачивать, хату зробить. Мы зараз брихгаду з колхозу собираем на реку Ингури, плотыну мастерыть. Пийдёшь по електричеству мантёром?» Ясно, що у председателя намерение було добрее. А у менэ, мабудь на душе лычна драма! Не хотил у Абхазию йихать, щоб я вмер! Зараз усе собрал пожитки у чемоданчык и пойихалы з хлопцами в горол Ткварчели. Прийихалы, папиры оформыли, зараз у общагу вьийхалы! А дывчин у общаги, як вошей за гашником, разние!! Раз з одной поцалуйчик, раз з другой – тильки голова кружиться, а не хрена ни ясно. Вон оно як обернулось це дило!! А туть Дуся, малярша, з во-о-от такими титьками на менэ хглаз положила! Це ясно, поженилысь, детишек нарожалы. А у семьдесят упервом хгоду сюды прийихалы, з пид Ткварчели. Здесь гарно, рибы як говна! Та-а-а, шо поминать!!

- Геша!! Я табэ зараз о «липованах» побачу! Звидки це приийзвище?! Слухай!! Синяя Балка, чи шо займище, хде блюваки располагаються, таки грязевы вулканы на горе Сопка, зараз стоить у гирла Ахтанизовского лимана. Поселок Пересыпь з рыбхозом супротив Балки. Га-а-арно мийсто, о це ж райски кищи!! Турысты з Анапи так и йидуть в Синю Балку у блювачны цилибни хгрязи! Як чушки скаженны уси скачуть у блюваке и тильки гогочуть: «Го-гого, го-го-го». Тьфу, бисовы диты!! Ну а мисто це «липованы» дюже уважають, або ридну мать. Хто яки «липованы»? У 1947 хгоду з пид Румынии, у Синю Балку, прийихалы хгуртом чи шо рымыни, чи поганы цыганы, чи староверы якие, я нэ розумею. Чудний народ!! Бачуть, як они з города Черновци, з Украйны, село Липовое. Вот яком селе, у царьски врэмена, они и жили, горылку пили, з хгоря! Вот це ж дурни – против православной церквы пёрли, як бульдозеры, або старой веры держались! То ж бис попутал «липован», ей бо! Богато людын тоды пострадалы: кого у кутузку жандарми запийхалы, кого нахгайками запоролы и они вмерли як кобели без покаяния. Як цего табэ, Геша, бачить? Жалко страверов, расшукало их по свиту! Прийихалы оны у Синю балку после войны к козакам, сталы просыть позволенья на митинхе: «Визьмите, нас, голодранцив, будьте ласка, це для вас подарунок припёрли гарний». Развернули свитку, кажуть козакам подарунок, икону Николы Чудотворца у червонном окладе! А козаки бачуть: «Звидки вы? Звидки вы прыйихалы, голодранци?» Липованы то, морду чешуть, мнуться як дывчины и у ответ: «Ми це ж рыпрэссированы народ, прыийхалы з пид Дуная, Румынии, на вашу прэкрасну ридну Тамань!» Туть вышел старий, старий козак Кваснюк Гнат и цэго бачит: «Козаки, станишники!! О це ж наши ридны людыны, як с православной иконой прыйихалы! Та хай воно живуть на Тамани, цэ будэ гарно!! Подарунок, нехай отец Евлампий забираить усвою церкву! Пийшлы, козаки, до хаты, будемо шматок сала снидать, горилку - пивлитруху за «липован» пить!» А що «липованы» - «липованы» тильки обрадовались як нэ вмерли от счастья: «Дякуем вам дюже, хгоспода козаки, дякуем» Так и живуть румыны – «липованы» у Синей Балки, воздух коптять, а козак Кваснюк уже давно вмер от горилки.

Ермолаич почему – то тяжело вздохнул, в очердной раз подсек ставриду, вытащил её на свет божий, бросил в садок, и только тогда добавил: «Вот так, Геша, жийсть у чоловика – родылся, горя хлибнул по сами ноздри, детишков нарожал, вмер и у гроб лёг, як и не было на свитэ!! Эх-х-х, жисть наша, як колесо у тарантасу, вертыться, вертыться - тильки хрен остановишь!! Менэ б ишо годын десять гарно пожить и усё, на покой. Та-а-а….Шо туть балакать….Та хай воно усё хгорыть!!! Пийшлы барбарысовый коньяк пить зараз к Пантелевне! О це ж дило, будэ! О!! Нехай и твоя жинка Рахиль до хаты прийдёть!

Ермолаич начал сноровисто собираться, и свернув все свои нехитрые пожитки вместе с удочками, посмотрел на Пуркова, ожидая безусловного одобрения выпить «барбарысова коньяку». Однако Пурков увидя как Рахиль выходит из моря на берег к одиноко стоящему зонту и начинает, оглядываясь, искать глазами пропавшего полтора часа назад мужа тихо шепнул на ухо Ермолаичу: «Ну всё, ёжкин кот, отменяется эскурсия в гости к Пантелеевне и шкара с коньяком в том числе! Пошел я, Ермолаич, в пансионат на ужин. Но!! Завтра в 16 часов я тебя буду ждать на пирсе! Придешь?»

- Геша!! Чую, ты усвою иудейску жинку, нэ хочешь до моей хаты прыйвести?! А мэни потрибно зараз з тобой шкару йиысты, ей-бо! Пийшлы, нэ дрэйфь, хлопец!!

- Всё, Ермолаич, пошёл я в пансионат, извини. До свидания или как там…до побачення!! На усе добрэ!!

Пурков решительно взял удилище, мотовило и зашагал по пирсу к жене…. Ему, конечно, было очень жалко не в меру словоохотливого колоритного старика, но в его планах было обойти сегодня ранним вечером территорию пансионата и обозначить места для будущей фотосессии. Все его родные и знакомые, несомненно, жаждали будущего фотоотчета об отдыхе в самых подробнейших деталях, знаю, что он находит невероятно экзотичные объекты для съёмки, какие нормальным людям просто не приходят в голову. Вот сегодня он собрался дойти до деда Матвеича и сфотографировать его в обществе с собакой – инвалидом Гапкой. Планов было громадьё, однако в эти планы всегда бессовестно и бескомпромиссно вмешивалась жена Рахиль. Он даже представил как данный факт откоменнтировал бы старик Ермолаич со своим своеобразным кубанским чувством юмора. Скорее всего, Ермолаич ограничился бы известной пословицей: «Нэ кажи хоп, покы нэ пэрэскочыв!». Спрыгнув с пирса и неспеша подойдя к жене, Пурков сразу определил, что жена пребывает в прекрасном расположении духа и демарш по поводу вечерней отлучки пройдет без сучка и задоринки.

- Как вода? Ты просто как утка, из воды вообще не вылезаешь! Знаешь, Рахиль, я собираюсь сегодня посмотреть заросли бамбука рядом с горным серпантином, где мы с Иродом на машине проезжали. Очень хотел тебя взять, но местный старичок Ермолаич предупредил, что ходить по зарослям бамбука без резиновых сапог очень опасно – гадюк полно!! Просто кишат!!! Ужалят гадюки, и до дома не доедешь, сгниешь прямо там, хрен кто найдет!! Мне то, Ермолаич свои сапоги отдал на время, до утра, говорит: «Придешь на пирс утром и отдашь! И смотри – ползёт «желтопузик», значит не опасный гад, а если «чернопузика» встретишь, да еще с узором на спине – тикай сразу!!». Ну, как, Рахиль, пойдешь со мной бамбуковые палки для зарядки цигун искать?

Рахиль, медленно вытираясь полотенцем, смотрела на Пуркова как на лунатика, который говорит на непонятном человеку языке. Она, наклонив голову к лицу мужа, напряженно вдохнула воздух… Запах спиртного у мужа отсутствовал, однако тот бред, что нёс Пурков не подддавался объяснению. Она снисходительно улыбнулась, удивившись странной метаморфозе, и сказала:

- Что – то ты сегодня какой-то странный после таблеток «Драмина», честное слово! Настоящий «желтопузик»! Странно, где это ты мог таких слов набраться в мое отсутствие? Но это не страшно – я тебя вылечу от всех болезней. Тебе перестанут под каждым кустом видеться «чернопузики» и «желтопузики», обещаю! В моем НИИ психиатрии на тебя таблеток хватит!!

Пошли ужинать, герой бамбуковых зарослей! Пурков, по тону жены, сразу понял, что сегодня он целый вечер будет предоставлен самому себе без должного контроля со стороны последней. Это радовало. После ужина он упрямо бродил по распадкам и предгорью гигантского заповедника Госдачи до полдесятого вечера, и, придя в номер с полностью исцарапанными ежевикой руками и ногами, приняв душ, сразу уснул мертвецким сном…. Ему почему – то приснился старик Митрич, с которым они вытворяли Бог знает что в сказочном и совершенно отрезанном от людской суеты абхазском Мюссерском заповеднике…

Добавить комментарий