Пламенная Нонна

«Освобождение Испании от ига фашистких
реакционеров является не только лишь
внутренней заботой испанцев, но общим
делом всего прогрессивного человечества».
октябрь 1936 г. И.В. Сталин

 Достопримеча<wbr>тельности ИспанииПройдя в который раз через частокол хвостатых друзей человека на завтрак, Пурковы опять встретили тех же вчерашних персонажей, соседей по столу, молча размазывающих застывшую манную кашу по глубокой тарелке. Мальчик Антоха был явно не в духе и уставившись невидящим взглядом в тарелку с кашей машинально лепил шарики из хлебного мякиша. Сидящая рядом в ситцевом сарафане его мать, делала зверское лицо, и что-то нечленораздельное бубнила себе под нос. Пара была явно в состоянии зарождающейся войны. Пурков ехидно хмыкнул, поняв сразу причину плохого настроения Антохи, к этому моменту готового зареветь белугой на всю столовую. Не выдержав напряженного молчания за столом, он произнес:

- Ну что, герой, как вчерашние кутята? Накормил, обласкал и спать в кровать вечером положил?

- Не-а! Фи-и-и-игушки!! Меня выпороли вчерась как сидорову козу и ухи та-а-а-ак оболта-а-а-али!! Во, видали? Красные ухи как помидоры!! – гнусаво выдавил из себя малолетний любитель животных и многозначительно посмотрел на маму. Мама лихорадочно поправила лямку лифчика под сарафаном, вынула алюминиевую ложку из тарелки с кашей, тщательно не спеша, облизала, и мастерски залепила ей жалобщику прямо по лбу.

- Доносчику первый кнут! Усёк, шишига!? После данного категорического морально-физического внушения раздался ужасающий рёв Антохи на всю столовую, напоминающий звук корабельной сирены:

- У-у-у-у-у-у!! Я всё расскажу папке по приезду как ты меня пряжкой в номере лупешила по жопе и обзывала «говнюхаем», у-у-у!

Грейпфрукт сорта "Натсу Микан"Пурковы посмотрев сначала на «ухи» потом на начинающийся скандал со сведением счётов, торопливо встали из-за стола, и пошли в номер. Переодевшись, они спустились на пляж, пройдя в его самую безлюдную часть, разложили коврики, поставили зонт и бросились в море купаться. Обратной дорогой они пошли снова по монастырской тропе, где сидели стройными рядами местные жители и зарабатывали на жизнь продажей даров благодатной абхазской земли. С трудом поднимаясь вверх по полированной столетиями ногами паломников брусчатке, Пурков вертел головой направо и налево тщательно рассматривая выложенные на земле, на столиках или в ящиках разнообразные фрукты и напитки. Неслыханное изобилие всего просто поражало!! Симпатичная бабушка с внучкой в белых платочках продавали из своего сада громадные апельсины сорта «Вашингтон невэл» и гигантские жёлто-охристые грейпфрукты «Натсу микан». Вслед за ними пристроился благообразный дедушка с армянским, длинным носом, разложивший в самодельных деревянных ящиках рядками местный инжир сорта «Абхазский фиолетовый» и совершенно необычные, ярко - красные плоды так называемого «земляничного дерева» или Арбутуса, семейства Вересковые. Две девушки с унылыми лицами, мумиями сидели за внушительным учережденческим столом древнего вида, покрытым сопревшим зеленым сукном, который был уставлен разнокалиберными пакетами и банками с абхазским чаем. Абхазка, лет сорока, важно сидящая на хлипком венском стуле за исковерконной ученической партой, неизвестно откуда взявшейся в таком месте, предлагала на выбор целую батарею банок с вареньем из грецких орехов, айвы, киви, инжира, фейхоа и фортунеллы или кинкана. кинкан-кумкватПурков, знал, что данный диковинный фрукт из семейства цитрусовых лежит на полках московских магазинов под названием кумкват особнячком, совершенно не пользуясь популярностью. А здесь, в Абхазии местные жители делают из него прекрасное ароматное варенье, имеющее совершеено неповторимый вкус и аромат. А вот чуть позже, в начале сентября, на рынках Абхазии появляются первые плоды кинкана, светло-оранжевого цвета, по достаточно высокой цене, возвышаясь неповторимо красивыми, ароматными горками на грязных, проржавленных прилавках. Далее по ходу тропинки, на выщербленном и видавшем виды деревянном столе разложила свою продукцию девушка, предлагающая мед во всех его мыслимых и немыслимых проявлениях. Рядками стояли ребятишки, лет по десять-двенадцать и бойко торговали яблоками-паданцами Шампанское ренет. Поднимаясь и рассматривая многочиленные груды фундука, бутылок с чачей, копченых сыров «Сулугуни», персиков и банок с мандариновым соком Пурковы остановились у полненькой девушки с картонным ящиком под ногами, заполненным увестыми желто-зелеными грейпфрутами «Натсу микан». Купив, не торгуясь у неё шесть штук на 180 рублей, они свернули на каменистую тропинку, идущую среди огромных зарослей ежевики и акаций, к пансионату, и стали подниматься медленно в гору. Метров через пятьдесят, за крутым поворотом вверх, Пурков, шедший первым, внезапно услышал впереди надрывный, продолжительный старческий кашель. Кашель был очень странной тональности, казалось человек его издававший, делал это через платок, или как миниум тщательно закрывши рот ладонью. Через пару секунд заглушенные звуки кашля повторились. Пурков прибавив шагу, заметил на самом краю тропинки у оливкого дерева странную невысокую фигуру во всём черном, которая через секунду шагнула в непроходимые колючие дебри ежевичника и исчезла с глаз. Весьма удивленный исчезновением человека в пяти-шести метрах от него, он тихо подошел к кустам ежевики и поднятой с земли палкой попытался раздвинуть их. Увиденная картина его просто поразила. В непроходимых кустах, находящихся на склоне горы под углом 50-60 градусов кто-то проделал аккуратный длинный лаз высотой около полтора метра при помощи секатора. Лаз со стороны тропинки, был замаскирован растущей впритык к ежевике раскидистой акацией. Именно поэтому, открывавшаяся перспектива, со стороны идущего вверх в гору, не позволяла видеть замаскированный вход в своеобразный «тоннель».

Пурков дождался, когда подойдет к нему Рахиль, и только тогда сказал:

- Подожди пару минут, я сейчас вернусь. Сильно наклонившись он влез в лаз, имевший форму сводчатого тоннеля, и постарался пройти по нему вниз пару десятком метров. Однако эта операция оказалась крайне сложной, если не сказать невыполнимой. Лаз в кустах ежевичника был предназначен исключительно для человека небольшого роста и размера. Он, сильно исцарапавшись шипами, и поняв, что дальше идти просто невозможно, возвратился назад на тропинку.

- Ты знаешь, Рахиль, какой-то кашляющий субъект проделал замаскированный лаз от тропинки через распадок прямо на территорию пансионата. Смотри! Вон там наш пансионат. – Он рукой показал на большую рощу оливковых деревьев за двухметровым забором. – А направление лаза как раз идет именно на эту рощу. Очень странно! Ну да ладно! Не будем усложнять, и искать диверсантов там, где их не может быть по определению.

Супруги миновали таинственный поворот и, поднявшись по тропинке вдоль сада Матвеича, сразу вышли к запасным воротам пансионата. Решетчатые ворота, также как и все входы и выходы данного заведения, когда то имели просторный КПП с прожектором и бензоколонкой, раполагавшейся буквально в пятидесяти метрах от входа и в настоящий момент полностью превратившейся в развалины. Рахиль, до этого молча с трудом поднимавшаяся по каменистой монастырской тропе и совершенно изможденная подъемом вверх при 40 градусной жаре, вытерла рукой пот градом струившейся по лицу и спросила Пуркова.

- Ген, может, ты вернешься и купишь килограмчик ягод от «земляничного дерева»? Где еще мы попробуем такую экзотику? Я тебя очень прошу, сходи! Я тебя здесь, около ворот, в теньке подожду. Давай только быстрее!!

Пурков, тоже весь совершенно мокрый и измочаленный от нетривиального обратного пути в пансионат, молча снял с плеча зонт, отдал пакет с грейпфруктами жене и направился к одной из многочисленных тропок, ведущих к монастырской дороге с брусчаткой. Дойдя до сидевших продавцов и вытащив деньги, он неожиданно услышал за спиной женский приглушённый голос:

- Ужо цельный час ищу Нонну, а она как сквозь землю провалилась! Никто не видал!? Не проходила она обратни? Туть большая группа приехала из под Сочи, весь тувалет загадили, а её как всегда нетути!! Господи, Пресвятая Мать Богородица, как мне надоело искать проклятущую старуху!!

Пурков обернувшись, увидел монашенку неопределенного возраста идущую со стороны Ново – Афонского монастыря и ведущую за руку мальчика лет семи с кудрявой белобрысой головой. Обогнув, Пуркова, монашка встала рядом с ним, и, прикрыв глаза ладонью, наподобие козырька, стала смотреть вниз в направлении той тропы, где недавно проходили супруги. Сидевшая неподалеку с тремя полными ведрами груш Бере – Боск, полная пожилая армянка, поправила платок на дочерна загорелом лице и, оскалив золотые коронки, рассмеявшись, ответила:

- Авдотья!! Не крычи, а то всэх покупатэлей распугаишь!! Прошла Нонна к себе нэдавно, минут дэсят назад!! - и уже обращаясь к симпатичному мальчику, шедшему с монашкой добавила. – Нафанаил, иды ко мнэ, я тебэ груш в рубаху налажу! Мальчик вопросительно посмотрел на монашку, и только тогда, когда та молча кивнула головой, подошел к торговке и поднял подол длинной рубашки. Армянка положила в своеобразную «сумку» шесть больших желтых груш и погладила по голове румяного отрока.

- Вырастэшь Нафанаил, кем будэшь? Попом?

- Да сколько я раз ужо Вам говорено было нами с мамкой, шо батюшкой я должон стать, а не «попом»!! А зубы золотые Вы чистите по утрям толченым кирпичом али зубным порошком? Армянка от такого смелого ответа мальчугана засмеялась еще больше, теперь уже вместе с остальными сидевшими и скучающими от отсутствия покупателей продавцами. Пурков, купив экзотической, красной ягоды, вприпрыжку помчался обратно к ждавшей его Рахили. Прийдя в номер, помывшись и сходив на обед, супруги начали составлять план мероприятий на вечер. Выходило, что с полвосьмого вечера и до одиннадцати они должны были исследовать территорию находившегося рядом здания громадного Ново-Афонского монастыря и прилегащей территории. После ужина, супруги, миновав ворота пансионата, и повернув чуть вправо, сразу оказались на площади, перед главным зданием отреставрированного монастыря, где стояла очередная эскурсия жадных до впечатлений россиян, внимавших пространному рассказу женщины – эскурсовода:

- Православный монастырь в Новом Афоне был основан в 1875 году русскими монахами из Пантелеймонова монастыря со святой горы Афон в Греции. Монастырь был построен у древнего храма апостола Симона Кананита, где под спудом почивают его святые мощи. 24 сентября 1888 года, в 11 утра, монастырь посетил император Александр III с супругой Марией Федоровной и наследником престола Николаем, приплывшие на крейсере «Москва» в сопровождении черноморской эскадры. Встречали царское семейство настоятель монастыря архиерей Иерон, местное абхазское дворянство и около 2000 жителей. Император с семьей поднялся пешком от пристани до монастыря по той самой дороге с брусчаткой, уважаемые туристы, по которой вы сегодня пришли сюда на эскурсию. А в день посещения монастыря состоялась закладка Пантелеймоновского собора…. Пурков стоявший с краю довольно внушительной группы белотелых туристов зачарованно слушал рассказ миниатюрной женщины-эскурсовода, с удивлением взирая на циклопический комплекс зданий старинного монастыря.

Ново-Афонский монастырь - Да-а-а! Слышишь, Рахиль! Это тебе не новострой, типа храма Христа Спасителя на Волхонке! Новый Афон - культовое, сакральное место, намоленное многими поколениями православных паломников, невзирая на все строи, революции, войны, пятилетки за три года и другой коммунистический бред. Наверное, Ново-Афонский монастырь можно сравнить с Меккой в Саудовской Аравии. Как ты считаешь?

- Считаю, что ты, в чём - то определенно прав! Пророк Муххамад родился в Мекке и стал там проповедовать основы ислама, боролся против язычества. Симон Кананит не родился в Новом Афоне, он просто туда сам приехал в качестве человека несущего основы христианства, но тоже боролся против язычества. Неплохое сравнение, если не учитывать, что Симона отправили на тот свет именно мусульмане!! Вот, что Гена!! Пошли на смотровую площадку, в-о-о-он там, видишь, где верблюд стоит? – Рахиль вскинула руку и показала Пуркову на небольшой заасфальтированный участок, находящийся неподалеку от площади монастыря, окруженный помпезной оградой. Вокруг ограды росли многочисленный древние платаны и инжир, под кроной которого стоял верблюд-бактриан, мирно пережевывающий сочную траву. Они уже начали спускаться по дорожке среди красивых цветников к смотровой площадке, как вдруг слева раздался знакомый Пуркову голос монашки Авдотьи:

Рахиль

- Нонна! Нонна, ты где!! Открой тувалеты, последняя группа туристов осталаси! Он не ошибся. Рядом с дорожкой и цветниками, было выстроено красивое здание в ультрасовременном стиле, с двухскатной крышей, покрытой красной металлочерепицей, блестящее тонированными стёклами, оказавшееся обычным монастырским туалетом для посещающих храм туристов. Все три двери чудо-сооружения были заперты, о чем свидетельствовала бурно гудящая возмущенная толпа народа, жаждующих опрожниться перед дальней дорогой обратно в Россию. Рахиль и Пурков решительно прошли мимо невинных жертв невидимой хозяйки «тувалетов» Нонны и уселись на лавку с краю смотровой площадки. Через некоторое время со стороны огромных кустов мимозы, на самом краю обрыва раздался тот самый загадочный, приглушенный, старческий кашель, который Пурков услышал на горной тропе. Кто-то невидимый очень тихо шел среди кустов, приближаясь к зданию туалета, а среди просветов веток мимозы слабо виднелась маленькая фигура человека во всем черном. Странное чувство страха овладело Пурковым. Внезапность появления этого человека в черном, просто потрясала. Наконец из кустов, под уже знакомый аккомпанемент сдавленного кашля, тихо ступая на траву, вышла согбенная фигура старухи. Она быстро обогнула небольшой пустырь с играющими бродячими псами и подошла к дверям туалета…

- Ты долго будешь на старух засматриваться, а Ген? Может все - таки надо и на жену обратить внимание? – едко заметила Рахиль, прервав слеженье супруга за загадочной смотрительницей туалетов.

- Даю тебе голову на отсечение, Рахиль, что не один нормальный пожилой человек не будет беспричинно ходить вечером по буеракам и горным склонам, не имея на это очень веской причины!! Ты обратила внимание на её страшный кифоз позвоночника?

- Да обратила я, обратила! Все-то ты замечаешь у женщин!!

- Ну что скажешь, дипломированный врач, из-за чего у неё такое страшное искривление позвоночника?

- Похоже, что у старухи не врожденный кифоз, то есть не появившийся из-за патологии внутриутробного развития плода. Скорее всего, деформация позвоночника может быть вызвана какой-то травмой спинных позвонков или компрессионый перелом тел позвонков из-за остеопороза. Хотя…определенно сказать трудно. А ты, что собрался устроить старухе тщательный медосмотр?

- Да ладно скабрезничать то! У меня такое ощущение, что она просто не хочет показывать свое уродство окружающим. И ее профессия, если вообще её можно назвать профессией, крайне низко оплачиваемая, даже по нынешним меркам очень позорная для местного населения! Менталитет абхаза таков, что он не погонит свою мать убирать туалет за русскими туристами – это факт. Значит, данная пожилая дама живет одна, без каких-то близких родственников. Чует моё сердце, что нам, Рахиль, еще придется с ней встретиться в самом неожиданном месте!! Попомни моё слово!

Супруги молча посидели еще час под ветвями реликтового платана, откровенно любуясь, как быстро начинает темнеть августовские денечки в Абхазии, и далеко внизу зажигаются словно светлячки, яркие огоньки домов на пологих горных склонах.

- Ну что? Пошли обратно в пансионат? А то меня уже комары всего закусали до смерти! Да и вроде как дождьначинает накрапывать…- Прервал затянувшееся молчание Пурков и первый встал, вытянув ладонь. пытаясь определить идёт дождь или нет.

Дождь начинал мелко моросить, а с моря потянул сильный порывистый ветер. Супруги почти бегом стали подниматься, по начивавшей намокать асфальтовой дорожке монастыря, затем пробежали площадь, нырнули под арку и оказались перед воротами пансионата. Пурков с трудом открыл массивную железную калитку в воротах, прошел сам и пропустив Рахиль закрыл её обратно.

В парке, среди огромных вековых кипарисов было на удивление тихо и безветренно, мерно шелестели листья у высоченных кипарисов, и казалось, что непогода минула стороной этот райский уголок. Они медленно шли под руку в кромешной тьме, фонари еще не включили, и вдыхали теплый, полный удушающих субтропических ароматов воздух.

- Слышь, Рахиль! Ты рыжих персидских белок-эндемиков видела с черными громадными хвостами, которые бегали как ошпаренные по эвкалипту, когда мы сегодня шли на обед? – вдруг не с того, ни с сего спросил Пурков.

- Тс-с-с-с! Тихо ты! Слышишь….в кустах…. справа от нас…кто-то поёт! Замри, не бормочи! – Рахиль больно сжала ногтями ладонь Пуркова. Он застыл соляным столбом посередине дорожки, зажатой между алеей сорокаметровых кипарисов и двухметровым забором из арматурных прутьев, позади которго начинался обрыв, переходящий в широкий распадок с оливковой рощей.

- Точно, кто-то поёт! – так же тихо в ухо Рахили ответил Пурков и, прислушавшись, добавил. – Ты знаешь, поёт или говорит нараспев кто-то старый, голос хриплый. Самое удивительное то, что не по-абхазски поёт, и не по-грузински! М-м-м-м….скорее всего это мингрельский диалект, может гурийский…Стой на месте я ща посмотрю, кто там исполняет оперные арии в 11 ночи. Пурков аккуратно ступая по влажному асфальту быстро подошел к забору…И, о чудо! Забор, на удивление оказался не сплошным! Луна, выглянувшая на минуту из-за облаков, осветила потайную, узкую приоткрытую калитку, сделанную в заборе, и совершенно не заметную при дневном освещении. Пурков уже десять раз проходил мимо этого забора, но ни разу не подумал о том, что в нем есть узкая, сантиметров пятьдесят калитка. Открыв её полностью и протиснувшись в нее боком, он присел и пошарил рукой по земле. Вниз шли крутые каменистые ступеньки. Тихо ступая по ступенькам вниз и слушая справа, в метрах двадцати от себя странные хриплые песнопения, он поймал себя на мысли, что голос судя по - тональности принадлежит женщине. Пройдя метров пятнадцать по ступенькам и свернув чуть влево, чтобы оказаться под кроной невысокого дерева и стать незаметным он еще раз напряг слух. Стало тихо. Он постепенно стал различать в кромешном мраке довольно странные низкие строения, похожие на клетки в зоопарке, покрытые металлической сеткой «рабицей», внизу которых виднелись нечто похожее на ступеньки. Строений было около восьми или десяти, выстроенных в одну линию и уходивших прямиком в густые кусты. Неожиданно от одной из ступенек отделилась согбенная фигура небольшого роста и совершенно бесшумно пошла навстречу Пуркову. По мере приближения Пуркову становилось всё более ясно, что ему навстречу шла та самая Нонна, которая убирала туалеты Ново-Афонского монастыря! Лоб покрылся испариной, становилось немного жутковато от всей этой небывальщины. Старуха двигалась мягко, пружинисто, и, подойдя почти вплотную к дереву, где прятался Пурков, она неожиданно встала и замерла.

- Эй, биджо! Не прячься, сукин сын, не дури! Что тебе надо от старой Нонны? Пурков почувствовал, что на его голове от ужаса зашевелились волосы и он, не придумав ничего более оригинального в ответ, произнес заикаясь:

- А-а-а от-т-кудда Вы знае-еете, что я зззде - десь стою?!

- Ох, я слышу ты приезжий, не из Абхазии! Надо меньше одеколона на себя наливать, биджо, а уже потом по кустам прятаться! Воняет от тебя одеколоном за километр!! Иди своей дорогой!! Пошёл прочь отсюда! Я здесь живу, понятно!? Пурков вышел из своего укрытия и совершенно раздавленный напором злой старухи стал карабкаться вверх по ступенькам к калитке….

- Ну что? Кто пел?! Я даже слышала, что ты с кем - то беседовал!! Мне страшно!! – свистящим шепотом протараторила Рахиль, увлекая Пуркова от загадочного места. Они снова молча шли по дорожке к пансионату, думая каждый о своём.

- Ты знаешь, Рахиль, что глубоко внизу, в распадке, недалеко от оливковой рощи стоят странные здания похожие на клетки в зоопарке!? Штук десять не меньше! Пустые! Эта мегера возле них исполняла свои арии «Ночного гостя». С чего бы? Может, с ума сошла на старости? Кстати, сколько ей лет, как ты думаешь?

- Я вообще ничего про старух с кифозом думать не хочу! Я сюда отдыхать приехала! Отстань ты от меня со своим бредом, клетками и всякими там старухами Изергиль!! – вдруг вспылила Рахиль и, сбросив руку Пуркова, быстро пошла к входу в корпус пансионата. Провочавшись всю ночь и думая о загадочной старухе, Пурков дал себе зарок, что обязательно завтра сходит туда вниз к странным клеткам и узнает всю правду о таинственной старухе, прорезающей целые тоннели в непроходимом кустарнике. Проснувшись утром, в семь часов он побрился, разбудил Рахиль, сел на стул и стал обдумывать причину, чтобы тихо свинтить после обеда от супруги и обследовать всю загадочную территорию оливковой рощи, а также клетки со ступеньками. Через час, позавтракав они пошли купаться на пляж. На море стоял мертвый штиль, но было пасмурно и неуютно. Облачность серой вязкой массой низко повисла над горами и медленно переходила на взморье. Съев с большим аппетитом два вкуснейших абхазских грейпфрукта, Пурков лег на коврик и моментально заснул. Ровно в полпервого его разбудила вышедшая из моря Рахиль, внезапно вылив из ладоней ему на лицо пахнувшей водорослями морской воды.

- Ты всё о старухах думаешь, или обдумываешь предстоящую эскурсию? - спросила она и стала вытираться полотенцем. - Нет, о старухе уже перестал думать!! Собираюсь завтра на рыбалку пойти, часа в четыре утра, в заповедник, на реку Псырдзха. Говорят, там на порогах хорошо лосось черноморский берет. Ща после обеда пойду дождевых червей искать по всей округе! – ответил Пурков, и сам удивился, как он ловко загнал себя в капкан придумыванием повода для разгадки тайны горбатой старухи.

- Ну что ж, хорошо!! Поймайешь завтра лосося, пойдем тогда вместо обеда на пляж в фольге его запекать!! Договорились?

- Договорились!!- ответил Пурков, поймав себя на мысли, что придется действительно, тащится завтра ранним утром на горную реку, откуда возвращаться без лосося будет страшно стыдно. После обеда, вооружившись заранее приготовленным для морской рыбалки еще в Москве, увеситым германским шпателем, он, положив в пакет срезанную наполовину литровую бутылку в пакет, отправился на поиски приключений… Открыв калитку в решетчатом заборе и спускаясь осторожно вниз по еще чуть влажным от вчерашнего дождя ступенькам, он обратил внимание, что благодаря сложному переменному рельефу огромного парка, его нижний уровень совершенно не виден отдыхающим. Вытянутые в одну линию полузаброшенные одно и двухэтажные строения, стоящие на кромке высокого обрыва, вперемежку с высокими эвкалиптами и дикими зарослями винограда амлаху и качича, создавали иллюзию, что территория пансионата заканчивается забором, который имеет вид неприступной преграды. Калитка же в самом заборе бывает постоянно закрытой в дневное время, и даже вездесущая ребятня не сует нос на нижний уровень бывшего правительственного закрытого секретного объекта. Пройдя по ступенькам около двадцати метров вниз, он к своему страшному удивлению обнаружил перед собой ровную асфальтированную площадку, на которой разместился добротно сделанный комплекс вольеров для служебно-розыскных собак, утопающий в кустах ежевики, камфарного лавра, фейхоа и алычовых деревьев. Пересчитав вольеры, их оказалось восемь, Пурков обратил внимание, что, несмотря на жуткий запущенный вид вольеров, на них смогли сохраниться таблички с кличками живущих здесь когда - то собак. «Герда», «Амур», «Рекс» - как короткие эпитафии умершей безвозвратно советской эпохи застыли на проволочных сетках немым укором всем тем, кто оставил всё то, что здесь было построено немалым трудом в страшном хаосе и бессмысленном запустении. Пурков сразу понял, что тайна старухи Нонны связана именно с этими вольерами. Именно возле них она стояла в ту памятную ночь и гортанно пела речитативом. Слева от вольеров была пристройка кинолога, с прожектрором на крыше, в разбитое стекло которого упиралась крона раскидистого оливкого дерева. Обогнув вольеры Пурков начал спускаться в глубокий распадок, располагавшийся некой вытянутой чашей, подобно жерлу вулкана, между владениями старика Матвеича и серпантином, по которому Пурков с Рахилью ехали с другой стороны в пансионат. Выйдя на дно распадка, он обратил внимание, что стоит на полностью заросшей густой травой широкой бетонной дороге, по которой странным образом текли откуда то сверху редкие струи воды. Слева от него, метрах в ста, застыл остов сгоревшего автобуса «ПАЗ», стоявшего рядом с гиганстким трапецевидным ангаром, сделанным из алюминиевого гофрированного листа. Ещё чуть левее на возвышенности примостилось странное здание, обвитое лиананами, сильно смахивающее на вентиляционный киоск московского метро. Чуть поодаль от затопленной водой бетонной дороги, справа от вольеров, стоял сильно покосившийся строительный вагончик, имевший настолько ветхий вид, что его окна с открытыми кривыми рамами практически упирались в землю. К входу в вагончик, от вентиляционного киоска, через бетонную дорогу, на самодельных кривых столбах тянулся провод освещения. А прямо у входа, были вбиты в землю два невысоких кола с протянутым между ними телефонным проводом, на котором сушились на раскаленном солнце, ветхие черные тряпки непонятного происхождения. Пурков, громко чавкая, прыжками преодолел по проложенным сгнившим доскам затопленную дорогу и оказался перед окрытой дверью вагончика…

Прислушался…В вагончике кто-то тихо, но явственно стонал….Он быстро подошел к полураскрытому окну, занавешенному грязным вафельным полотенцем и заглянул вовнутрь. В полумраке крошечной комнатушки, между огромной железной кроватью, устланной ворохом тряпья, и маленьким фанерным столом с венским стулом на полу лежала горбатая Нонна и медленно скребла по полу пальцами высохшей старческой руки. Глаза её были закрыты, а через приоткрытый рот со свистом вырывалось хриплые звуки. Пуркову стало страшно. Он ожидал увидеть чего угодно, но только не умирающую старуху в его присутствии в Богом забытом уголке Абхазии. Решение пришло мгновенно. Он бросил на землю пакет со шпателем и обрезком бутылки и ринулся в вагончик. Вбежав в комнатушку через полуприкрытую дверь, он моментально почувствовал, что ему нечем дышать – смрад и невероятное зловоние делали присутствие здесь человека просто опасным. В воздухе мерно и настойчиво летали и жужали огромные зеленые падальные мухи. Пурков, обогнув монументальную кровать, подошел к старухе и наклонился. Нонна, сразу увидев Пуркова, тяжело дыша, с трудом повернув голову, хрипло произнесла:

- Помоги-и-и-и мне, биджо-о-о…Сердце схватило сегодня утром… Помоги-и-и… Пурков, не теряя ни минуты, резко поднял Нонну на руки, и вытащил её невесомое тело из вагончика на свежий воздух. Сорвав пару сохнувших тряпок, он соорудил нечто похожее на подушку и подсунул старухе под голову.

- У Вас лекарства есть какие-нибудь? Похоже микроинфаркт!! Врача бы надо!! – взволнованно затараторил Пурков.

- Никто ко мне не придёт, биджо, думают, я кодунья и только будут рады, если сдохну….

- Тогда подождите минут десять, я сейчас в номер за «Валокордином» и «Валидолом» сбегаю!

Пурков успокаивающе кивнул головой и побежал обратно в пансионат. Через восемь минут он, тяжело дыша, уже рылся в сумке, где лежал пакет с целой кучей лекарств, закупленных Рахилью в Москве. Сама Рахиль совершала традиционный послеобеденный сон, и, похоже была совершенно равнодушна к копанию мужа в дорожной сумке. Найдя новый флакончик с «Валокордином» и упаковку «Валидола», Пурков ракетой помчался обратно. Опять перепрыгнув через зловонную жижу растекшейся реки, от которой на всю округу распространялась жуткая тягучая влажность, он, истекая ручьями пота, подбежал к Нонне.
Она сделала на лице некое подобие улыбки и прошептала с усилием:

- На столе кружка, налей в нее воды из чайника, он на «керосинке» стоит, в чулане, налево от входа.

Пурков зайдя в полумрак тамбура вагончика, обнаружил, что прямо перед ним находится крошечная, узкая дверца с сорванным шпингалетом. Рванув на себя дверцу и увидев помещение, метр на метр, где на столе стояла доисторическая «керосинка» с чайником, он взял его и направился в комнату. Накапав в кружку сорок капель и вытащив из упаковки одну таблетку, он вернулся и дал выпить лекарство старухе, а потом подал «Валидол».

- Положите под язык – это «Валидол»! Я Вам все лекарства на столе оставил, пользуйтесь!!

Административное здание комендатуры Через минут десять, когда Нонна стала чуть розоветь, Пурков только сейчас стал внимательно рассматривать хозяйку туалетов. Нонна. Скорее всего, в молодости была довольно высокой женщиной, но какие-то обстоятельства вызвали развитие кифоза и женщина под старость, стала казаться маленькой и страшно горбатой. Морщины глубокими бороздами испещряли и уродовали бледное старческое лицо без загара. Крючковатый нос, несколько крупноватый, лишь искажал и уродовал черты лица, придавая ему несколько грозное и властное выражение. Пурков невольно взглянул на руки пожилой и ставшей абсолютно никому ненужной женщины. Форма кистей рук и сами тонкие запястья были более характерны для людей всю жизнь занимающихся умственным трудом, чем банальным мытьём сортиров для туристов. Данный факт его очень озадачил и заставил задуматься. Тонкие длинные пальцы, и особенно не в меру удлинённый мизинец, говорили о высоком интеллекте старухи, что совершенно не вязалось с её прибыванием в сгнившем вагончике. Он не утерпел и спросил:

- Вот смотрю руки у Вас, Нонна, больные полиартритом, однако они сохранили некие аристократические формы. Вы, что из грузинских дворян? А то всё меня биджо, да биджо называете! Чудно как-то, ей Богу!! И еще! У вас нет акцента, характерного для живущих на Кавказе! Значит, Вы долгое время прожили в крупном областном центре и привыкли говорить без акцента. Так?!

- Во-первых, спасибо за лекарства, молодой человек! Ты, что из КГБ? Почему сразу столько вопросов? Я в своей жизни много натерпелась от «конторы», если ты оттуда, тогда иди обратно, я ничего не буду говорить!

- Нет, я не из «конторы», как Вы выразились! Я из обычных, только наблюдательный!

- Вот, и я вижу, всё следишь за мной по кустам ночью – наблюдаешь как «топтун». Ладно, не дуйся! Люди из органов бы не побежали старуху спасать, не дура, понимаю. Если тебе будет угодно, я бывший офицер Красной Армии! Как, похожа? – Нонна хрипло засмеялась и продолжила. – Знаешь, биджо, если ты ничего не знаешь чем занимались Седьмой отдел Разведупра РККА полковника Харкевича и Шестой отдел майора Файвуша, то тогда ответ на вопрос о моих аристократических руках будет совершенно неуместным!! – закончив тираду, Нонна кряхтя встала и, держась правой рукой за сердце побрела в вагончик. Пурков как громом поражённый стоял, медленно переваривая информацию от не слишком словоохотливой старухи. «Боже, этого просто не может быть!! Нонна служила в одном из отделов Пятого Управления Генштаба РККА в середине тридцатых годов?! Сколько же ей сейчас лет? Кошмар!! При не совсем точном подсчете получается около девяносто или даже за девяносто лет!! Может она просто тихо сошла с ума и несет всякую околесицу, для придания значимости своей фигуре? Бред! Зачем ей это надо? Тогда откуда она может знать, например, что начальником Седьмого, дешифровального отдела Разведупра был полковник Петр Христианович Харкевич, а начальником Шестого, по радиоразведке, Ян Файвуш? Это же просто немыслимо!! Горбатая уборщица туалетов Нонна и присутствие таких фамилий в её биорграфии!! А если это действительно правда, и она была агентурным работником в структуре Разведупра РККА?» - Пурков озадаченно потёр подбородок и решительно направился опять в зловоннное обиталище загадочной старухи. Практически ворвашись в кморку, он застал Нонну за вполне обычным чаепитием. Она, сидя на единственном стуле пила из огромной эмалированной кружки почти черный чай, рядом на столе стояла плошка с медом. Старуха увидев вошедшего Пуркова молча показала рукой в угол и сказала:

- Садись на кровать, биджо, больше некуда! Забываю тебя спросить о твоем имени!

- Геной меня зовут, я тут наверху в пансионате живу с женой. Мы из Москвы приехали! А Вам можно задать еще один вопрос?

- Задавай, но только не длинный, мне сейчас уходить убираться надо.

- М-м-м…. Скажите….мне пожалуйста, если помните, конечно, как звали начальника Разведупра РККА в 1936 году и адрес этого заведения в Москве? Нонна уже в который раз начала хрипло смеяться, и отставив чай в сторону, ответила:

- Знаешь, Гена! Я таких любопытных отдыхающих из пансионата встречаю первый раз! Ты, что книгу пишешь историческую? Я вот смотрю, ты подкован и сам неплохо по теме военной разведки. Не сомневайся, не смотря на мои девяносто три года, да-да, мне уже девяносто три, а не двадцать три, я прекрасно помню всё то, что со мной происходило!! Ну, так получай ответ, Гена! Главк в те годы располагался, в Москве, на Большом Знаменском переулке в доме номер девятнадцать, его тогда ещё сотркдники военной разведки называли «Шоколадный дом». А начальником Главка, у которого я начала свою службу был комкор Семен Петрович Урицкий, о-о-очень капризный и малокомпетентный товарищ. Ну, как, я на все вопросы ответила, мой спаситель? Всё! Я пошла убирать туалеты. Выходи, я закрою дверь.

Пурков, прекрасно осознавая, что его судьба совершенно случайно свела в Абхазии с человеком, который был свидетелем грандиозных исторических событий и, скорее всего сам принимал в них активное участие, решил не упускать возможность познакомиться поближе с Нонной, и узнать каким образом она оказалась в конце жизни нищей в таких страшных условиях. Он терпеливо подождал, пока Нонна закрыла свою хибару на ржавый висячий замок, и только тогда произнес тщательно продуманную фразу:

- Вы знаете, Нонна! У меня такое ощущение, что Вы совершенно одна остались, без родственников и друзей в этом мире. Я прав?

- Почему ты это спрашиваешь, хочешь стать наследником этого богатства? – Старуха кивнула на своё обиталище. – Ты прав, у меня никого нет, ни детей, ни мужа, ни родственников, но у меня, зато есть память - и этого достаточно для такого человека как я. Все кто мне был близок они здесь, со мной, в моей душе, в сердце. Я каждый день смотрю на фотографии мужа Романа и отца, и говорю с ними, больше других не сохранилось, всё остальное отобрали подонки при аресте…

- Я Вам хочу предложить вот что. Я сейчас накопаю червей для рыбалки и пойду домой, а завтра очень хочу ещё раз придти в гости и спокойно выслушать всю Вашу непростую жизнь. Мне кажется…нет, нет, я просто уверен, что Вам всегда хотелось с кем-нибудь поговорить по душам, но так, чтобы Вас при этом не жалели! Я не буду Вас жалеть и причитать, я буду просто слушать! Годится? Нонна стояла изваянием перед последним пристанищем своей жизни вагончиком, глядя на оливковую рощу и нервно теребя ключ в руке, а по её морщинистому лицу катились крупные слёзы…Она вынула из широкого рукава черной монашеской рясы грязный носовой платок, вытерла слезы и тихо сказала:

- Хорошо, приходи завтра, часов в двенадцать или чуть позже. Я тебе расскажу всё то, что скрывала от всех. Видно смерть скоро за мной придёт – я чувствую это, у меня хорошая интуиция! Мне надо очистить душу перед смертью, так меня просил муж Георгий после реабилитации в пятьдесят седьмом году. Да, да – так и сказал: «Нонна, расскажи людям правду, пусть знают, что вся наша жизнь – это бессмысленный и некому ненужный подвиг!»

Нонна опять заплакала и, не прощаясь, зашагала мелкими шажками в противоположную сторону от вольеров к непроходимой чащобе из кустарников, обвитых павиликой, диким виноградом, ведущих наверх в дому Матвеича и горной тропинке, где Пурков обнаружил тайный лаз. Подойдя к зарослям и подняв низко растущие к земле ветки акации, она нырнула внутрь и моментально исчезла...

Пурков посмотрев Нонне в след, поднял с земли пакет со шпателем и банкой для червей и стал, обходя льющиеся потоки воды подниматься на пригорок, где росла особенно высокая трава. Поднявшись, он с удивлением обнаружил, что вода растекается по бетонной дороге из огромного лопнувшего коллектора, в который когда-то пытались загнать горную реку, текущую по склону. Теперь же, река, сменив русло, растекалась вниз по бетонной дороге, заиливая его, и тихо стекала в направлении оливковой рощи. Пурков, подойдя к выросшим прямо на мокром камне зарослям травы, поддел шпателем дерн и рванул его на себя. На мокрых корнях вяло извивался огромный червь. Через пять минут, перекопав маленький участок и собрав нужное количество, он побежал в пансионат. Рахиль уже проснулась и встретила его вполне уместным вопросом:

- Ну, что нашёл червей? Завтра, надеюсь, мы будем с лососем на обед?

- Конечно с лососем, а куда мне деваться то? Я как камикадзе, должен умереть и поймать, так как возвращаться обратно с пустыми руками просто не имеет смысла! Вставать, правда, рановато! – ответил Пурков, про себя подумав, что совершенно напрасно ввязал себя в эту авантюру с лососем. Он на секунду представил, как стоит и мерзнет с удочкой в кромешной темени в горном каньоне, где бьётся об камни и страшно шумит река Псырдзха, все его лицо и руки облепили жадные до человеческой крови огромные рыжие комары, а в кустах злобно подвывает шакал-чекалка. Стало жутковато, и желание облопаться запеченым на углях лососем сильно уменьшилось…

Спустившись на пляж, супруги как обычно разделились по интересам: Рахиль направилась плавать в море, а Пурков неторопливо побрёл на пирс. К его необычайному удивлению Ермолаича на пирсе не оказалось, а на его любимом месте, около ржавых кнехт, стоял худенький мальчик лет десяти с древней удочкой из бамбука. Пурков увидев своеобразного «коллегу» по времяпровождению не преминул спросить:

- Ну как, рыбак, всю рыбу словил или остальным чуть-чуть оставил?

- Нету тут рыбы не фига!! Вообще!! Я вчера на порогах реки Псырдзха зацепил лосося на полтора кило – вот это была рыбалка!! На хлеб ловили с дядей Толей!! А здесь…так…ерунда какая-то!! – снисходительно процедил через зубы мальчуган. Пурков от такого ответа моментально потерял дар речи. Постояв немного и придя в нормальное состояние, он осторожно спросил героя – добытчика эндемичного черноморского лосося:

- А звать то тебя как, рыболов?

- Виталик меня зовут!

- Виталик!! Ты не врешь, случайно?! Ты, этим самым, которым у тебя в руке удилищем поймал лосося?!! Ну, ка, подними, я посмотрю хотя бы крючок!

Виталик с гордостью вытащил из воды пустой, без наживки, сильно проржавевший крючок, привязанный бантом к леске и продемонстрировал его изумлённому Пуркову. После детального объяснения мэтра горной рыбалки Виталика, где, во - сколько, когда и на что ловил лосося, Пурков понял, что он обязательно завтра пойдет в любую погоду и добудет треклятого лосося. Вечером он завел будильник на три часа сорок минут, подготовил снасти и спокойно лег спать. Ровно полпятого утра он уже стоял на том самом каскаде порогов, о котором так подробно рассказывал Виталик. Через три часа, весь искусанный комарами и замерзший, но добывший три форели-пеструшки грамм по 200 и маленького лосося грамм на триста, Пурков свернул ловлю и гордо засеменил обратно в пансионат. Войдя с шумом в дверь своего номера, он с порога залихватски издал боевой клич племени индейцев-ирокезов, подбежал к сидящей на кровати Рахили и с гордостью показал улов.

- Понятно!! Вижу, доказал, что не растяпа и не зюзик!! – совершенно буднично прокоментировала Рахиль улов Пуркова и добавила. – Положи в холодильник рыбу, запечешь на обед в углях на пляже, около горного ручья, где эллинг твоего знакомого алкаша Ермолаича.

- Конечно, запеку, о чем разговор! Пообедаем на пляже, а после мне надо еще раз сходить за червями в распадок. Хочу повторить сегодняшний подвиг и поймать лосося покрупнее, хотя бы на полкило!

- Точно, молодец, сходи ещё раз!! Я читала в журнале «Гламур», что свежевыловленные форель и лосось о-о-о-очень полезны для женского организма!! А ты обязан жену обеспечивать свежей рыбой на отдыхе!!! Да, да – именно обязан!!

Пурков, прекрасно понимая, что на второй раз поймать лосося у него просто не хватит сил, промолчал, но найти другой подходящий повод для запланированной встречи с Нонной, у него не было времени. Объяснить же крайне ревнивой Рахили, что он идёт на встречу с девяностотрехлетней старухой, чтобы выслушать историю её жизни, было невозможно. Через четыре часа, честно накормив жену рыбой, запеченной в углях и купленными по дороге помидорами «Бычье сердце», Пурков пришел в номер, помылся и направился к Нонне в гости. Спустившись с тропинки и свернув налево к вентиляционному киоску, он решил быстро осмотреть его и сравнить с подобными сооружениями в Москве. Подойдя вплотную к полностью заросшему лианами и ежевикой киоску, он убедился, что тот построен на рубеже 60-70 годов и действительно служит для забора воздуха в сеть подземных сооружений глубокого залегания. Скорее всего, недалеко находился запущенный и всеми забытый многоярусный правительственный бункер, призванный сберечь высоких чинов от ракетно-ядерного нападения. Пурков, обернулся, посмотрел в сторону вагончика и увидел, что Нонна, сложив руки на коленях, сидит на покосившейся лавочке перед вагончиком и наблюдает за его действиями. Он приветливо помахал рукой и быстро зашагал в её сторону. Подойдя, он протянул старухе пакет с купленными по дороге в местной аптеке сердечными лекарствами, стиральным порошком и моющим веществом для посуды.

- Это Вам, думаю, пригодится на некотрое время! Мне кажется самое опасное для этой местности - это антисанитария!

- Спасибо, Гена! Ты добрый! Вижу, ты от души всё делаешь! Ну что ж, садись рядом. Что ты хочешь узнать от старой Нонны? Почему она больная, старая и нищая моет туалеты в монастыре? О-о-о-о! Это очень простой вопрос и такой же простой ответ! Мне нужны деньги, чтобы жить, а другой работы в Афоне для меня пока не существует! Все местные абхазы и русские отказывались от мытья унитазов, и только я согласилась, потому что хотелось есть, тогда в 93 году, после войны.

- Я в принципе так и понял, по какой причине Вы работаете в данном месте. А если я Вас попрошу с самого начала рассказать всю жизнь: где родились, чем занимались, как здесь оказались и другое, может быть связанное с Вашей работой в РУ.

- Хорошо, я расскажу тебе всё, о своей страшной, исковерканной проклятыми коммунистами длинной, очень длинной и теперь уже никому не нужной жизни…. Я родилась в 1914 году в Тифлисе, в семье жандармского ротмистра, потомка великого менгрельского княжеского рода Гурама Чкотуа. А мама…мама моя была чеченкой- кистинкой, из Ахметского уезда, очень красивая, но из бедного и совсем захудалого тейпа панкисских кистов. Её родители и отдали замуж только потому, что она сильно засиделась в невестах – двадцать три года было! И познакомились они очень странно. Отец приехал в Ахмету расследовать дело о нападении абреков на почтовую карету и остановился на постой в близлежащем ауле. По традиции подавать еду на стол должна была дочь хозяина дома. И вот моя будущая мама, Зарема Катиева подала на стол вино с сыром, посмотрела на красавца-ротмистра и влюбилась. Отцу тоже очень понравилась девушка из горного аула и он приехал просить её руки спустя месяц. Конечно же, её крестили в Тифлисе, так как она была мусульманкой, дали другое имя. Так она превратилась из Заремы Аллаудиновны в Катерину Анатольевну. Через год после свадьбы родилась я. И ты знаешь, Гена, всё то безоблачное детство, которое было до революции, я очень плохо помню. Может и помню от того плохо, что оно было безоблачным, каким - то розовым и совершенно не страшным. Из всего раннего детства я сохранила только воспоминания и запах Тифлисского базара. Мы жили совсем рядом, буквально за его каменной стеной. И как только, в пять часов, он начинал оживать, просыпалась и я. Вдыхала с наслаждением, через раскрытые окна его пряные, чудесные, нет, нет – просто какие-то неповторимо волшебные запахи и мне казалось, что это и есть та самая счастливая жизнь, о которой писали в сказках, постоянно читаемых вслух бонной Гертрудой. Вскоре отца, в январе 1917 года перевели в Москву, на повышение, в следовательский отдел жандармского управления. А потом….потом, в декабре, в нашу квартиру, ночью, в два часа, на Варсонофьевском переулке пришли какие-то люди в шинелях, с красными повязками на рукавах и увели отца в одном белье. Мама очень долго ходила, искала его по тюрьмам, давала взятки своими золотыми украшениями каким – то комиссарам, чтобы только сказали, где он сидит. Ей сказали, но только уже слишком поздно… Она пришла январским холодным днем в Московскую губернскую уголовную тюрьму или «Таганку», когда расстрелянных офицеров вывозили через центральные ворота на подводах, чтобы закопать всех скопом в безвестной могиле как ненужный хлам. Она увидела моего отца мёртвым в первой подводе, лежащим лицом вверх, с полностью залитым кровью исподнем на груди, и упала без сознания прямо в снег. На её счастье рядом проезжал грузовик «Фиат» с отрядом рабочих и их командир, Евгений Сигизмундович Иолк, приказал поднять девушку. Они подобрали маму, подвезли до Сретенских ворот и тем самым спасли от замерзания. Как это, не странно, но Иолк, начинавший служить у большевиков в Региструпре военным агентом, оказался порядочным человеком. Он пришел, как сейчас помню, к нам в холодную квартиру на Варсонофьевский, и предложил маме пойти работать машинисткой у военспеца Василия Михайловича Цейтлина в Разведотделе штаба Московского военного округа. Мама, занимавшаяся самообразованием все три года до революции, по категорическому настоянию мужа, все же была достаточно грамотной и начитанной женщиной. Ей пришлось согласиться и пойти работать в военную разведку к большевикам за паёк, так как надо было самой выживать, и ещё кормить дочь. Буквально через год Иолк сделал предложение руки и сердца моей маме, она вышла замуж и перевелась к нему в Оперод Наркомвоена секретарем у начальника Семена Ивановича Аралова. Мама с Иолком работали практически круглосуточно, приходили изредка, гладили меня по головке и опять уходили на службу. Моим постоянным воспитанием занималась пожилая австрийка из «бывших», Бригитта Курцбауэр, наша соседка, нанятая родителями за продпаёк. Вот она меня и выучила за два года немецкому языку, научила читать по-русски, а потом тихо умерла в нашей квартире от инсульта, прямо за очередным занятием по грамматике немецкого языка. Иолк и мама не стали сильно печалиться, Бригитту похоронили, а меня отдали в спецшколу при Наркомпросе РСФСР. Школу я окончила на отлично и Иолк, ставший к тому времени в Разведупре военным инженером 2-го ранга, помог мне устроиться в Высшую дипломатическую школу при НКИД СССР. Шел к тому времени мне 17 год, а на дворе был 1930 –й и уже начинальсь процессы Промпартии и вовсю раскручивалась машина коллективизации. Страшное было время, Гена, очень страшное и голодное. Думаешь, всех в стране в 37 году стали сажать? Враньё!! Ничего подобного! Уже с 27 года ОГПУ начало прочёсывать всех тех, кого не зацепило с 17-ого года. Зная о том, что пошла новая волна арестов, Иолк, будучи другом детства завархива Разведупра Ивана Клочко, попросил его подменить подлинные документы с биографией мамы на другие, где указывалось, что она до революции работала учителем в женской гимназии и была незамужем. Тем самым он спас ей жизнь во второй раз, в принципе и мне тоже. Проучившись с огромным удовольствием год в школе НКИДа, я познакомилась со многими отпрысками известных коммунистических деятелей из Коминтерна, которые на проверку оказались достаточно капризными, чванливыми и много пьющими молодыми людьми. Я к тому времени расцвела, ходила с огромной черной кудрявой копной волос, в костюме из бархата, с юбкой до лодыжек, нейлоновых чулках, с выщипанными бровями и макияжем «Гардения». Все молодые люди с нашего курса просто теряли дар речи при общении со мной и мгновенно краснели. Меня этот факт страшно смешил и озадачивал!! Я никак не могла взять в толк, чем я их так смущаю, и периодически подходила к висящему в фойе школы старинному зеркалу и смотрела на себя в разных ракурсах. О-о-о-о!! Значительно позже я поняла, что дело не только во внешней красоте!! Да-а-а-а….значительно позже… А на втором курсе я страстно влюбилась в аргентинца Рауля Кодовилью, сына известного деятеля Коминтерна Викторио Кодовилья. Он вместе с Хосе Мартинесом, сыном коммуниста из Венесуэлы Рикардо Мартинеса, начал упорно добиваться моего расположения. Однако за время моей долговременной осады, длившейся почти полгода, ему пришлось научить меня испанскому языку. Это было моим главным требованием, так как замужество меня совершенно не прельщало и казалось уделом людей солидных, с большим умственным и финансовым багажом. Я же себя считала созданной для каких-то просто неимоверных, страстных и потрясающих приключений!! Мечтала когда шла на учёбу, мечтала когда сидела на занятиях, мечтала когда ела, мечтала когда ложилась спать!! Однако ничего сверхестественного за год так и не произошло, кроме того, что когда я занималась с Раулем испанским языком, он смог таки уложить меня постель. После чего констатировал: «Ты не женщина, ты настоящий вулкан, который испепеляет всё вокруг!!» Мы бы и дальше продолжали заниматься в моей квартире на Варсонофьевском, ещё черт знает чем, но только внезапно арестовали его отца прямо в общежитии Коминтерна на теперешней улице Вильгельма Пика. Через два дня увезли и его в ОГПУ, ночью, на машине с надписью «Хлеб». Плакала я долго, месяца три, но только по ночам, потому что утром надо было идти в Школу НКИД и выглядеть так, чтобы никто не подумал, что ты оплакиваешь смерть врага народа! Мама и Сигизмунд меня, конечно, жалели, подбадривали, но и у них дела на работе шли не совсем гладко, как теперь описывают. Провалы, которые начались в нелегальных и легальных резидентурах Разведупра с 27 года по всему миру, стали хроническими и пугающе однообразными. Некоторых завсекторами, виновных в провалах, служивших с Иолком, отправили тихо в войска, командовать в далеких гарнизонах, вплоть до особого распоряжения. Многие из них, впрочем, до этих гарнизонов так и не доехали. Их ссаживали с поезда и отправляли под конвоем в Сухановскую спецтюрьму ОГПУ, которая недалеко от дачного местечка Расторгуево. Сам Сигизмунд, тогда сказал с горечью матери: «Катя! Это только начало! Берзин скрывает вопиющую некомпетентность и хаос в структуре Управления. Запомни, Хозяин узнает о реальном состоянии дел очень скоро, и тогда полетят головы! Ох, полетят!» Он оказался прав – через четыре с половиной года расстреляли практически 70 процентов всего Разведупра!! Так прошел ещё один год моей учебы в Школе НКИДа, за время которого я стала почти единственной отличницей на курсе. Иолк весной уже собирался отвести нас в санаторий Разведупра куда-то под Одессу, даже оформил документы на всех троих в санитарном управлении Наркомата, но тут вмешался случай. Однажды, когда шли занятия в Школе, в аудиторию зашел Александр Яковлевич Шумский, наш ректор и позвал меня на выход: «Чкотуа, Вас ждут для важной беседы товарищи из Наркомата Обороны, зайдите в 309 кабинет». Зашла, вижу сидят двое за столом, лет сорока, хмурые, в армейской форме, без знаков различия.

Сразу без вступления, тот, кто постарше, с пышной черной шевелюрой, таким хорошо поставленным баритоном говорит: «Товарищ Чкотуа! Мы ознакомились с вашей характеристикой, данной руководством Школы, видим - Вы грамотная, владеете языками, да и секретарь комсомольской ячейки претензий к Вам не имеет! Мы Вам хотели бы предложить продолжить годичное обучение в другой структуре, военной. Сразу предупреждаем, что работа будет связана с выездом в капиталистические страны, для поддержки наших зарубежных товарищей из компартий Европы. Вы хорошо знаете немецкий язык? На каком, кстати уровне?» А я почему-то сразу обрадовалась этим двум дядькам, может потому, что дурой жуткой была, и хотела приключений? Сейчас уже не знаю!! Вообщем вся на подъёме, щеки и уши горят, выпаливаю залпом: «Конечно же, я согласна, товарищи!! Я же знаю не только немецкий, но и испанский!! Я Сервантеса в подлиннике читаю!!» С шевелюрой, как выяснилось позже был Манфред Штерн, руководитель Особой военной школы для зарубежных комунистов в Ватутинках, очень обрадовался моей реакции и отвечает: «Ну что ж, приходите завтра с паспортом по адресу Пречистенка дом 39 к 12 часам, на Вас уже будет выписан пропуск». Пришла домой вся сияю, как солнце!! Сигизмунд с мамой встретили меня молча и несколько сдержанно. Выслушали так рассеяно и на минут двадцать замолчали. Мама, потом подошла и ровным чрезмерно спокойным тоном говорит: «Нонна, тебя перемелют эти жернова Коминтерна, там уже начали сажать десятками, скоро начнут сотнями! Иди завтра на Пречистенку и откажись! Иначе ты останешься без семьи, без будущего и тебя, выжав на лимон, отправят на распыл!!» Куда там!! Я устроила форменную истерику, топала ногами, кричала, что Иолк и мама «мелкобуржуазная сволочь и гнилые мещане», что если они меня не пустят, то просто сбегу через окно к Штерну!! Вообщем закусила удила!! Иолк тогда сказал фразу, которую я запомнила на всю оставшуюся жизнь: «Катя, ты сегодня доверяешь тем людям, которые завтра об тебя вытрут ноги!» Конечно же, они вытерли об меня ноги!! Иолк был прав!! Но всё это случилось гораздо позже, а в тот момент мне казалось, что если я не пойду Особую военную школу, то каждый прохожий в меня будет тыкать пальцем и произносить слово: «Предатель!» Да-а-а-а! Я была просто набитая дура, именно так – дура!! Короче говоря, после всяких долгих нудных формальностей меня оформили на спецкурсы по радиоделу и радиоразведке в Школу Разведупра к Петру Федоровичу Смирнову, а не в Коминтерн. Занимались мы теорией и практикой дальней радиосвязи очень серьезно и основательно. Два раза в неделю нашу группу в автобусе с закрашенными масляной краской окнами возили в НИИ по технике связи Разведупра, где нам читал леции сам начальник, военинженер Александр Иосифович Гурвич. Увольнения были очень редкими, примерно раз в два месяца. Вообщем к лету 34 года нас всех курсантов Школы собрали на Пречистенке в доме 35, в фойе, где перед нами выступил сам Берзин. Говорил долго, тихим голосом, но с большим пафосом. Через три дня практически весь выпуск уехал во Францию и Китай, в качестве сотрудников дипмиссий и консульских отделов. Иолк и здесь постарался мне помочь, чем мог, вопреки моей просьбе отправить в Германию в качестве радиста нелегальной резидентуры. Он пришел к Гурвичу и договорился, чтобы меня, как одну из лучших курсантов курса оставили в Школе в качестве преподавателя. Там, в Школе Разведупра в звании техника-интенданта 1-ого ранга, то есть старшего лейтенанта, я прослужила до сентября 36 года.

Нонна кашлянула, отпила пару глотков из большой эмалированной кружки круто заваренный, остывший чай и замолчала. Пурков, сидевший на краю хлипкой скамейки и внимательно анализировавший все жизненные коллизии старой Нонны был поражен до глубины души её необыкновенной памятью на фамилии и события. Он был совершенно уверен, что старуха рассказывает так про свою жизнь по канцелярски сухо и без особых эмоций по причине того, что ей неоднократно приходилось писать автобиографию для документов служебного пользования. В конце концов, она была офицером РУ, что тоже не располагало к многословию и эпатажности. Он всё же не преминул об этом сказать Нонне, воспользовавшись её паузой:

- Нонна! Вы мне очень напомнили Василия Витальевича Шульгина. Помните такого персонажа, который прожил до 99 лет? Он еще в каком-то советском идиотском фильме снялся о 22 съезде КПСС.

- Помню, монархиста Шульгина, конечно же, помню! Он по иронии судьбы сидел вместе с Маклярским, Андреем Свердловым и Судоплатовым практически в соседних камерах с 47 года во Владимирском Централе! А почему, Гена ты нашёл какую-то похожесть? Я что, враг советской власти, как и Шульгин? Но это же бред!

- Конечно же, Вы меня не правильно поняли! Я имел в виду то, что Вы сохранили прекрасную память в такие годы и четко формулируете мысли. Вы, наверное, часто писали свою биографию при переходе в разные заведения и разведорганы, не так ли?

- Писала часто, а как же? Особенно много писала сидя во внутренней тюрьме на Лубянке, в 1938 году, после командировки в Испанию, о том, чем занималась в Рокафоре, Валенсии, на станции радиоперехвата.

- О-о-о-очень интересно!! Это что же получается, что Вы участвовали в Испанских событиях?! Поразительно!! Расскажите, если не трудно, с подробностями, очень Вас прошу! – Пурков выразительно посмотрел на Нонну, давая понять, что он готов сидеть на лавке и слушать хоть до завтрашнего утра.

- Ты, Гена, скорее всего, ждешь, что я буду тебе рассказывать о бессконечных схватках и погонях, как в дешевеньком детективе!? Нет, Гена, война – это не детектив, война – это адские муки умирающих в страшной жаре без капли воды раненых, нежданная пуля в спину из-за угла, обезумевшее население, которое ты должен ограбить и взять последний кусок хлеба и сыра, чтобы самому не умереть от голода, и… конечно многое то, что уже нельзя рассказать. Да-а-а….Для меня Испания началась с репродуктора, с той черной тарелки, которая висела в каждом доме. Я жила в то время, в служебной квартире на Вознесенской улице, с двумя сотрудницами НИИ связи Разведупра. И вот утром, 19 июля, Радио имени Коминтерна объявило о том, что «вчера, в южных провинциях Испании, начался в мятеж под руководством генерала Франсиско Франко». Мы все трое так выразительно друг на друга посмотрели, словно речь шла о совершенно рядовом событии, не касающемся не нас, ни СССР. Ошиблись!! Ох, ошиблись!! Да-а-аа! Впрочем, многие тогда ошибались и даже Сталин, правда, в самом начале этих событий!! Впрочем, в самом Разведупре тоже не особо обратили внимание на это, как они говорили «рядовое политическое событие». Но после заседания Политбюро, пришел приказ из Наркомата о мобилизации всех служащих в Разведупре, знающих испанский язык и формировании на базе Особой военной школы интербригад, из проживающих в СССР коммунистов-эмигрантов, стоящих на учете в ИК Коминтерна. Завертелось колесо и у нас. Меня и еще десять человек, специалистов по радиоделу и радиоразведке стали готовить к поездке в Испанию, оформляли липовые документы на имя граждан Франции, Венесуэлы, США и Аргентины. Мне лично выдали паспорт на имя Розалии Альварадо, благо моя внешность очень точно соответствовала и имени и месту проживания!! Испанский я знала в совершенстве, всё-таки Рауль мне хорошо поставил наварро-арагонский диалект и даже научил немного джудесмо, наречию сефардов. 23 сентября, ночью, литерным поездом, с Киевского вокзала, я, вместе с большой группой командиров-танкистов и специалистами Радиоуправления Наркомата связи поехала в Феодосию, где нас ждал военное транспортное судно «Комсомол». Приехали через три дня и сразу нас отвезли в какую-то местную воинскую часть, поселили в бараках. Судно в порту только начинали загружать танками Т-26, БТ-5 и бронемашинами ФАИ и БА-6, а комбриг Кривошеин, ответственный за груз просто ночевал там. Вообщем погрузили машины, потом погрузили боекомплект, наше радиооборудование, а вскоре и нас загнали почти в самый трюм!! Там к нам еще присоединились товарищи из НИИ техники связи и Наркомата связи: Вагаров, Козлов Туторский и сам Борис Палыч Асеев, начальник Радиоуправления. В общем, кошмар!! Капитан судна сказал, как пройдем Босфор и Дарданеллы, тогда станут выпускать на палубу. Так и получилось, но только с небольшой поправкой! – Тут Нонна хрипло засмеялась, видимо «путешествие» в Испанию было действительно приятным и запоминающимся, а затем продолжила. – Эгейское море мы прошли быстро, но на подходе к проливу Китира поднялся страшный шторм!! Нет, не страшный – кошмарный и страшнейший!! Всё судно начало жутко скрипеть и крениться, все вещи по моей каюте раскидало, освещение постоянно гасло! Все лежали трупами и постоянно блевали от приступов морской болезни! А потом глубоко в трюме, оборвались расчалки, крепившие один броневик БА-6 к полу, и он стал со страшным грохотом биться о борт и об другие машины. Матросы и экипажи, плывшие вместе с нами, пытались накинуть на него тросы и закрепить, но тросы оборвались и убили двух молоденьких танкистов. В конце концов, через час, броневик все же «поймали» и закрепили с помощью деревянных «башмаков», но страху мы от этого грохота натерпелись, просто не передать! Конечно, пока плыли, перезнакомились все, и даже любовь закрутили! Моя подружка Аня Равикович, из НИИ связи, так постоянно меня просила каюту освободить для любовных дел с танкистом, так как я имела, в отличие от многих личную каюту. Плыли, мы плыли, и приплыли в Картахену 15 октября. Танки и броневики отправили после разгрузки по железной дороге в Мадрид, а наше подразделение на машинах повезли в Рокафор, строить и оборудовать станцию радиоперехвата. Обустроились мы быстро, нам выделили часть здания большой маслобойни, где и разместили радиооборудование, а антенну поставили рядом, на холме. Через три дня к нам приехал резидент НКВД в Испании майор гозбезопасности Орлов или как там его….м-м-м, Фельдбинг, по-моему, да-да, Лев Фельдбинг! Теперь наше подразделение должно было не только заниматься радиоразведкой, дешифровкой, но и обеспечивать связь с двумя Наркоматами, НКВД и НКО. Орлову, как я поняла чуть позже, Москва приказала заниматься сразу двумя делами: срочной ликвидацией анархистов и троцкистов в интербригадах, а также инфильтрацией своей агентуры в СИМ, республиканскую службу безопасности. Как мне объяснил, но уже значительно позже в Москве, мой начальник полковник Стигга, по распоряжению Асаньи и Негрина, в сентябре 36 года, началась эвакуация запаса золота и серебра в пороховые пещеры военно-морской базы в Картахене, для отправки во Францию, до мыса Жанет, возле Марселя. И вот где-то числа 20 октября, ранним утром, к нам опять приехал Орлов с уже зашифрованной радиограммой, и, найдя меня, а я являлась начальником радиоцентра, попросил пройти в кабинет для конфидециального разговора.

- Прикажите дежурному радисту, чтобы передал эту радиограмму в Наркомат, сейчас же, позывные U2BT, частота 1725 кГц, от корреспондента QSL, в конце передачи 88. Он положил на стол лист бумаги с рядами цифр, а затем, улыбнувшись, продолжил. - Бланк после передачи отдайте мне лично в руки! Кстати! Вы очень похожи на испанку! Вам об этом говорили?

- Так точно, товарищ Орлов, говорят! Принимают испанцы за свою, даже обижаются когда я утверждаю обратное! – ответила я, не понимая, куда клонит влиятельный чин из НКВД.

- Как Ваше настоящее имя?

- Нонна! Мои родители с Кавказа, может, поэтому так напоминаю испанку?

- Вот, вот!! А я то думаю, на кого Вы похожи? Конечно же, на Долорес Ибаррури, Пасионарию!!! Вам надо дать оперативный псевдоним – Пламенная Нонна! Не против?

- Против, товарищ Орлов! Руководство из РУ НКО мне выдало документы на Розалию Альварадо. Когда дадут приказ из Главка или от нашего атташе в Мадриде комдива Высокогорца, тогда сменю и оперативный псевдоним!

Орлов хмыкнул, развернулся и вышел из кабинета. Смотрю через окно, сел он на крыло своего потрепанного «Форда», на котором приехал, и стал общипывать огромную кисть винограда. Сказал он, конечно же, полную чушь об Ибаррури! С этой полусумашедшей дамой я, конечно же, встречалась в Москве, до испанских событий, по долгу службы! Ничего похожего на себя, не внешне, ни внутренне я тогда не нашла! А нелепая и совершенно неправильная приставка «Пламенная» или Пасионария, у Ибаррури появилась в то время, когда она была журналюгой в дешевой провинциальной газетенке и промывала мозги местному пролетариату всякой чепухой. Я как человек, знавший прилично испанский язык, понимала, что приставка «Пламенная», прилипшая к Долорес в СССР ошибочная, так как, в её подпись Pasionaria под статьями имела совсем другое значение. Cлово Pasionaria произошло от испанского Pasion de Cristo, то есть «Страстная неделя», а значение приставки тогда звучит как «Мученица», Сострадающая, а не «Пламенная», как уже стали говорить в СССР. Но разве это имеет сейчас какое-то значение?! Правильно, уже не имеет!! А прозвище «Пламенная Нонна» по каким-то тайным причинам ко мне прилипло на всё время моего присутствия в Испании. Вот, так! Иначе не называли, с легкой руки будущего перебежчика генерала Орлова!

Нонна неожиданно встала со скамейки и пошла в вагончик. Вернувшись оттуда с мятой, пожелтевшей фотографией в руках, она молча протянула её Пуркову. На него с фото, смотрело необычайна красивое женское лицо, с правильными аристократическими чертами, колючим неприветливым взглядом и плотно сжатыми полными губами. Лишь немного длинный, крючковатый нос чуть портил общую картину и армейская форма с черными петлицами и одной шпалой, придавала смотрящей с фото женщине грозный вид. Пурков, удивленно присвистнул и, протянув обрато фотографию, не преминул сказать:

- А Вы были очень красивая!! Вы уж извините за повтор слов Орлова-Фельдбинга, но прозвище Пламенная Нонна Вам очень шло в те годы!! Кстати! Смотрю и шпала у Вас в петлицах! Получается, Вас повысили до капитана после испанской компании, военинженера должность дали?

- Повысили до капитана, по приезду, но ненадолго, через месяц засадили во внутреннюю тюрьму на Лубянку.

- Да-а-а-а….Тогда многих после приезда сажали, не особо церемонясь! А Вас то за что законапатили? Вы, что шифр и код франкистам передали?

- Ха-ха-ха! Нет, код и шифр я не передавала, это сделали за меня в 37 году, украв кодовую книгу! Впрочем, об этой истории я тоже расскажу, если время хватит! Получилось так, что я помимо своей воли оказалась втянутой в историю с отправкой золотого запаса Испании в СССР. Вся информация в Москву проходила в той или иной степени через радиоцентр в Рокафоре, и военная и со стороны НКВД. Поэтому люди, касавшиеся её прямо или косвенно, оказались втянуты в те или иные события против своей воли. Сейчас всякие полусумашедшие журналисты, по радио, да-да, я по радио слышала, так, так телевизора у меня нет, так вот они утверждают, что НКВД и РУ РККА просто спёрли весь золотой запас из Испании!! Я тебе, Гена, хочу сказать, что этот бред они говорят по одной причине – они не знают всей правды, и даже не собираются её узнавать! Ларго Кабальеро, председатель республиканского правительства, 15 октября отправил испанскому послу в Москве Паскуа, по диппочте письмо, рекомендующее обратиться к Сталину, с просьбой разместить на хранение около 500 тонн золота. 1-е Управление НКВД это письмо тогда перехватило, еще в Париже, так как вся корреспонденция шла через Францию. Абрам Слуцкий тогда лично фотокопию письма Сталину показал. Помнишь, я тебе рассказывала о том, что ко мне 20 октября пришел Орлов с шифровкой? Так вот он, ночью сначала получил приказ из Главка, за подписью Ягоды и Сталина, о том, что на него возлагается ответственность за транспортировку золота в Москву. А утром он давал ответ своим личным шифром, прося подчинить ему танковую бригаду Кривошеина, для охраны конвоев, следующих в Картахену. Надо отдать Орлову должное: он с честью справился с возложенной на него задачей лично Сталиным!! Ловок был и умен, сукин сын, недаром еврей!! Решение данного вопроса было осуществлено просто и надежно, с конспиративной точки зрения. Его идея заключалась в использовании начавших прибывать в Картахену военно-транспортных судов, привозивших оружие, и вынужденных идти обратно в Одессу порожняком. И вот однажды, тоже утром, 23 октября, он в очередной раз пришел с шифрограммой, зафишрованной своим личным шифром, и дал приказ передать её срочно, вне графика, на другой волне и с другими позывными. Через час пришел ответ для него и для меня, из РУ, за подписью Урицкого. Оказалось, что в своей шифрограмме, как мне позже рассказал уже в Москве полковник Харкевич, Орлов потребовал кроме подчинения бригады комбрига Кривошеина: «Передать, в его личное распоряжение, работника 4-ого Управления НКО, техника-интенданта 1-го ранга Н.Г. Чкотуа». Как он мне сам позже объяснил, нужно это было для того, чтобы при перевозке золота от Мадрида до Картахены иметь надежное прикрытие в виде проверенного человека из РУ или НКВД, прекрасно владеющего испанским языком, и в случае опасности, способного разрядить конфликтные ситуации на дороге.
Пурков недоверчиво посмотрел на Нонну, удивленно приствистнул, и с сомнением в голосе спросил:

- Чего – то я не понимаю! Зачем республиканцам, находящимся в своей стране, перевозящим своё золото, нужен человек знающий испанский язык? Это же бред какой-то! Они, что – сумашедшие? Вы ничего не путаете, Нонна?

- Нет, не путаю!! И никто и никогда в моей жизни ещё не смог меня запутать, даже следователь Cемен Черток на Лубянке! Не надо оскорблять недоверием старых людей, Гена, и тогда многое тебе покажется невероятным, но вполне логичным и правдивым! Понятно?

- Понятно, но не совсем! Может, объясните, кто и на чём возил золотой запас в Картахену?

- Что ж….особого секрета теперь уже нет! – Нонна, многозначительно покачала головой и продолжила. - Золотой запас Испании возили из Мадрида в Картахену колонной из десяти машин KRUPP L5 и STUDEBAKER танкисты Кривошеина, переодетые в форму республиканцев, со стальными шлемами Trubia на голове и надписью на них POUM – Рабочая партия марксиситского единства. Единственный в колонне человек, одетый в гражданское, как это не странно, был сам Орлов. Ему передала SIM, республиканская служба безопасности, подлинные документы на имя Джорджа Блэкстона, банковского служащего из США, убитого накануне от бомбежки. Орлов перед началом операции выстроил всех танкистов во дворе какой-то полуразрушенной синагоги в Вильяверде, и приказал: «В случае захвата фалангистами, поумовцами или анархистами всех находящихся в колонне, живыми в плен не сдаваться! Виновные в нарушение приказа и дисциплины будут расстреляны». Вот так!! Просто и доступно! Спросишь, Гена, почему такие меры? Всё очень просто!! Ларго Кабальеро понял, что противостоять фалангистам долго не удастся, но продолжать борьбу можно некоторое время, в результате продажи золотого запаса и закупки на эти средства оружия и снаряжения! Правда, объявить на весь мир, что он собирается переправить большую часть золота, на хранение в СССР, он не собирался и очень боялся разоблачения. Если бы история с золотом, не приведи Господь, вылезла наружу, и про нее узнали фалангисты, троцкисты и POUM, тогда, конечно же, Кабальеро превратился в политический труп!! Да-а-а-а…. Вот так всё и было….Спросишь, как мы его возили, это золото проклятое? Только ночью!! Впереди колонны шел броневик БА-6, за ним головная машина, в которой с водителем сидела я, в берете, документами на имя Исидоры Тогорес, служащей Национального банка Испании и карабином «Маузер» на коленях. За нами девять машин и замыкающий броневик ФАИ с Орловым в кабине. Вообщем, за три ночи мы все золото в Картахену перевезли и сдали начальнику военно-морской базы Антонио Руису под расписку. Там всё золото и серебро в дощатых ящиках загрузили на «Кубань», «Неву», «КИМ» и «Волголес», которые с интервалом в три-четыре часа ушли в море и пришли 2 ноября в Одессу, где груз приняли и отправили в Москву поездом. То есть все поставки оружия, снаряжения и содержание военных советников республиканцы оплатили из собственного кармана своим золотом. Ни какой безвозмездной интернациональной помощи, о которой сейчас и тогда завывали идиоты в газетах, не было и в помине. Да-а-а…Всё вот так и было….А потом….потом в Каталонии были страшные бои с арабами, их около 14 тысяч было, из 2-ого Марроканского табора – жутчайшие головорезы!! А они, знаешь ли, Гена, в плен не брали никого из республиканцев: просто отрубали головы к чёртовой матери и играли ими как мячами или в лучшем случае сдирали кожу с торса и завязывали её над головой с поднятыми руками, так человек и умирал на жаре – от болевого шока!! Ты помнишь, я тебе про Аню Равикович рассказывала, которая в моей каюте на судне запиралась с танкистом? Её направили для налаживания беспроводной связи в декабре 36 года от Альбасетте, где была база интербригад, до Мадрида. Там она и погибла, мне подробности её смерти уже после 38 года рассказал Семен Кривошеин, танковая бригада которого выбила марроканцев от устья речушки Мансанарес. Так вот! К нему прибежал танкист с подбитого Т-26 с широко раскрытыми от ужаса глазами, трясущямися руками и протянул залитую кровью фотографию, где обнявшись стояли двое: Аня в форме республиканцев и танкист Лёша, в комбинезоне, который был её спутником на «Комсомоле». Аню нашли обнаженной до пояса, привязанной колючей проволокой к телеграфному столбу, около дороги, которая шла вдоль реки. С неё марроканцы сняли кожу, а руки привязали крест-накрест к груди, в которые положили отрубленную голову с её прекрасными русыми волосами. Рядом валялась её окровавленная форменная рубашка с документами на имя Луизы Мерседес с вложенной фотографией. Так Кривошеин и опознал Аню, запомнил по недельному плаванью на «Комсомоле». Да-а-а….

Нонна, тяжело вздохнула, уткнула лицо в старческие, морщинистые ладони, и горько заплакала….Пурков, осторожно покосившись на согнутую в рыданиях фигурку, также тяжело вздохнул, и, покачав головой зачем-то встал. Слушать Нонну было очень больно и невыносимо тяжело, казалось, что если она продолжит рассказывать о всех перипетиях своей полной, неожиданных поворотов жизни, то сердце у Пуркова просто разорвётся надвое. Он искоса посмотрел на Нонну. Она сидела, уже немного успокоившись, вытирая слезы тыльной стороной ладони и близоруко щурясь, смотрела на серебристую оливковую рощу.

- Что-то я стала в последнее время чрезмерно сентиментальной. М-да-а-а… Раньше, когда была молодой, плакать не хотелось, не имела права, иначе подчиненные могли заметить, что я слаба духом! Сейчас можно…старым всё можно….их уже бесполезно упрекать за ошибки, они ведь больше эти ошибки никогда не совершат! Этим и прекрасна молодость! Можно делать глупости, кого-то недолюбливать, кого-то не прощать, и не нести за это никакой ответственности! Я же за всё в своей жизни заплатила сполна….

Полтора года пролетели в Испании незаметно. Вроде всё шло своим чередом: воевали, принимали приказы из Москвы о повышениях и наградах и вдруг, бац!!! – Нонна ударила сухим кулачком по колену и продолжила. – Стали многих из НКВД и РУ РККА отзывать обратно в СССР, по каким – то странным предлогам. Те, кто поумнее, конечно же, сразу поняли – запахло жареным!! Наш радиоцентр в Рокафоре принимал практически все радиостанции мира, а там только и говорили о процессах, над врагами народа и «военно-фашистком заговоре в Красной Армии»! Лично я тоже слушала, но ничего не понимала! Поняла, позже, правда, когда начали на моей спине телефонным кабелем куски мяса вырывать на Лубянке! Но это было уже позже. Короче говоря, и по мою душу пришла радиограмма за подписью зама начальника РУ Александровского. Меня срочно вызывали в Москву для «принятия дел по руководству Шестым отделом РУ», вместо капитана Мамаевой Раисы Моисеевны, моей бывшей начальницы в НИИ связи Разведупра. О полохом думать, конечно же, не хотелось, на Родину, всё – таки, плывешь! Нас, тридцать два человека военных советника из СССР, в конце января, вместе с беженцами из Испании посадили в спешном порядке на судно «Вторая пятилетка», и из Валенсии мы отправились в Одессу. Доплыли без приключений, правда, в гнетущем настроении – никто не знал, чем закончится встреча на Родине. Впрочем, слово «встреча», для некоторых оказалось просто издевательством. Пятерых сразу арестовали прямо в порту, как только они сошли с трапа. Я же доехала до Москвы спокойно, но предчувствие беды меня не покидало. Поезд пришел на заснеженный Киевский вокзал, я сошла с него и сразу увидела двух встречающих из НИИ связи РУ и рядом незнакомого мне капитана. Сухо поздоровались, посадили в «эмку» и сразу на Большой Знаменский, в Главк. Там встретил меня, к моему необычайному удивлению, старший майор гозбезопасности Александровский, с синяками под глазами и явно раздраженный, ставший вместо арестованного комкора Берзина временной главой Разведупра. Молча протянул мне приказ, где было написано, что я переведена из НИИ связи в Шестой отдел РУ на должность врио начотдела, а потом сказал: «Товарищ Чкотуа, Вам присвоено очередное звание военного инженера 1-ого ранга, поздравляю Вас! Срочно сегодня сдавайте дела в Институте связи, а завтра к 6 утра на службу, у нас тут, знаете ли…небольшие кадровые перестановки, скопилось очень много нерешенных вопросов! Приказ ясен?» «Так точно, ясен!» - говорю, а сама недоумеваю. – «Ну почему такая спешка?! Бред какой-то! Хотя бы домой успеть сбегать на пару часов, на Варсонофьевский, к маме с Иолком!!» Освободилась я только под вечер, дошла до Гоголевского, села на трамвай и поехала до Сретенских ворот. Добрела до своего дома номер пять, на Варсонофьевском, захожу в подъезд, а там как раз наша соседская девочка Катя спускается по лестнице. Увидела меня, так остановилась и стоит смотрит на меня как на приведение. Говорю: «Добрый вечер, Катя! Ты чего так на меня смотришь, не узнаешь, что ли?» А она мне так шепотком выдаёт: «А-а-а Ва-ас разве ещё не арестовали?» Тут я конечно вихрем как на третий этаж побегу, чуть не сшибла девочку!! Вбегаю на площадку, где три квартиры расположены, а там, на двух дверях, третьей и четвертой - печати!! Красная сургучная печать, на которой внутри герб СССР, а по краям надпись «Народный коммисариат государственной безопасности». У меня сразу сердце сжалось, ноги ватные, мой дорожный чемоданчик из рук выпал, вещи рассыпались по всей лестничной площадке… Села я на прямо пол, прислонилась спиной к своей двери номер четыре, которую опечатали сволочи и горько-горько зарыдала….Я поняла всё сразу. Иолк и мама арестованы, и их вернуть уже будет невозможно…Плакала я долго, часа три, потом возникло ощущение полного безразличия и какой-то страшной, жуткой опустошенности!! Прямо хоть иди на улицу и вой на Луну как волк в лесу. Да-а-а….А время было где-то около двух ночи! Идти на Вознесенскую, в свою служебную квартиру было бессмысленно, так как на работу надо было успеть к шести утра. Собрала я вещички, вместе с подарками, привезенными из Испании, обратно в чемодан, и пошла в подвал дома, к нашему дворнику Федосеичу. Напугала, конечно, старика до смерти, но переночевать он мне дал, не побоялся. Пришла на службу, смотрю – одни чужие лица, все новые сотрудники. Иду по коридору, вдруг дверь открывается, а из неё выходит майор Володя Новобранец, близкий друг Иолка. Увидел меня, молча и кивнул и жестом показывает - иди за мной. Я когда с ним поравнялась, он мне быстро шепнул: «В 9 вечера, около входа на Тишинский рынок, жди!». Там он мне, около рынка на жутком морозе и рассказал коротко, как арестовали маму и Иолка. 20 сентября 1937 года секретарь парторганизации РУ комиссар Туманян, на собрании партактива сообщил об аресте пяти сотрудников управления, в их числе были мама и Сигизмунд….Больше я их не видела…Сказали, что расстреляли обоих через месяц….Так я проработала в Шестом отделе до июня 38 года. Жила как сонмнамбула, просто существовала… А 11 июня меня арестовали прямо в кабинете, в один день с врио начальника Разведупра Гендиным. Привезли на Лубянку, всю одежду отобрали и обувь тоже, дали какое-то тряпьё. На первом допросе в 12 ночи следователь спрашивает меня: «Куда могло деваться 325 кг золота в слитках, ломе и драгоценных украшениях при перевозке на судах золотого запаса республиканского правительства Испании в СССР?» Естественно, я ничего не могла сказать по этому вопросу, так как даже грузили золото на суда, без моего присутствия. Тогда следователь утвердительно сказал, что я была в сговоре «с подлым агентом кровавого фашизма Львом Фельдбингом». Оказывается, старшему майору гозбезопасности Орлову – Фельдбингу также был дан приказ срочно прибыть из Испании в Москву «для отчета о загранкомандировке», но он отказался от возвращения, и уехал в США, чем спас свою жизнь и сильно осложнил мою. Били меня каждую ночь телефонным кабелем по пяткам и спине почти месяц. Требовали подписать протокол допроса, где я будто бы утверждала, что: «в сговоре с троцкиским выродком Орловым, сотрудник НИИ связи РУ Чкотуа, украла и отдала два ящика с золотом POUM для финансирования выпуска произведений Троцкого за границей». Тогда то мне и повредили спинные позвонки, и через два месяца после ареста уже в камере страшно стала болеть спина. Продержали меня во внутренней тюрьме на Лубянке, не так уж и долго!! Всего – то чуть больше полтора года!! По настоятельной просьбе нового начальника РУ РККА комдива Проскурова, обратившегося лично к Сталину, меня вместе с рядом сотрудников освободили в конце сентября 39 года. Так же внезапно, как и арестовали. Пришли в тюремную больницу, где я лежала, объявили приказ об освобождении, выдали форму, которую отобрали при аресте, правда без орденов, посадили в машину и повезли туда, откуда и привезли – на Большой Знаменский дом 19…

Тут Нонна, почему-то на этой фразе остановилась, помолчала, и снисходительно улыбнувшись, добавила:

- Да-а-а….пуля уравняла всех – и комкоров и комдивов и воентехников, все оказались рядышком в могиле. У нас на службе тогда это время называли с горьким оттенком в голосе «эпохой майоров». Одни майоры остались начальниками отделов, всех остальных руководителей в ГУЛАГ и могилы отправили. Меня разжаловали до воентехника 2 –ранга, то есть лейтенанта и послали служить в Ватутинки, в радиоцентр Разведупра, на должность замначальника отдела. Там то я и прослужила и прожила все эти годы вплоть до 46-ого. А потом…потом, в Главном Управлении Охраны при МГБ начали формировать полевые узлы правительственной связи в виде дивизионов и рот, и меня приказом перевели из штата ГРУ Минобороны в штат гозбезопасности с повышением в должности. Я тогда с другими сотрудниками отрабатывала систему дуплексной подвижной радиосвязи «Интеграл – Градиент», которую стали использовать на правительственных машинах и полевых узлах связи. ГУО МГБ. Там я и познакомилась со своим первым мужем Георгием, капитаном из МВД. Его тоже перевели из УПВЧС МВД в структуру МГБ. Мне уже шёл 33, год, а Жора был на 4 года моложе меня. Поженились, дали почти сразу нам коммунальную квартиру на Серпуховке, в ведомственном доме. Но суждено, не суждено мне, было насладиться семейной жизнью. Жора через год умер, в страшных мучениях от рака горла. Почти сразу сгорел, не смог даже попрощаться со мной перед смертью, при попытке говорить у него шла кровь из горла…Ладонь только чуть приподнял на кровати, словно хотел помахать мне на прощанье, и всё….

Нонна внимательно посмотрела на сидевшего изваянием Пуркова, и только тогда спросила:

- Я тебе, Гена, ещё не надоела? Наверное, тебе надо уже к жене идти? Пурков, встрепенувшись от неожиданного вопроса, покачал головой, а потом, привстав, вытащил диктофон из кармана шорт, вынул кассету, и вставил другую.

- Я у друга, звукорежисера, в Москве, по его просьбе взял диктофон для записи стрёкота цикад и другой ерунды, но вот пригодился он в совершенно другом деле!! Как Вы, не против, если то, что излагаете, будет записано на пленку? Так сказать для истории?

- Не против, Гена? Что и кого мне бояться? Я своё уже отбоялась!!

- Ну, тогда продолжайте, я поставил новую кассету!

- Похоронила я Жору, и у меня возникло такое ощущение, что, и моя жизнь уже давно закончилась или в лучшем случае никому не нужна. Родить я не могла. С тех пор, как меня искалечили на Лубянке, все мои мечты о детях стали только призрачной надеждой. Конечно же, я постоянно лечилась в поликлиннике МГБ, но толку было мало. В конце концов, после очередного медосмотра, мне сказали, что будут вынуждены комиссовать меня из органов по инвалидности. Так я в 51 году, ушла на пенсию, вся больная, обреченная жить в пустой квартире… Мне тогда врачи порекомендовали сменить холодный московский климат на Крым или Кавказ. Через знакомых в ГУО МГБ, я узнала, что в недавно построенной даче Сталина в Новом Афоне установлена совершенно новая аппаратура ЗАС, которая постоянно выходит из строя и вызывает нарекания у Хозяина. Создатель этой аппаратуры, ряд сотрудников института и завода им. Кулакова, которые отвечали за регулировку аппаратуры, арестованы и сидят в «Крестах», в Ленинграде по обвинению в связях с сионисткой организацией «Джойнт». Короче говоря, оказались «безродными космополитами». И тогда мне предложили неплохой вариант! Да, да – очень неплохой!! Управление связи при МГБ оформляет меня вольнонаемной по обслуживанию аппаратуры правительственной связи в Новом Афоне, дает там же однокомнатную квартиру, пропуск в спецполиклинику для лечения позвоночника, но навсегда отбирает ведомственную квартиру на Серпуховке. Ну, что тут говорить!! Это был замечательный вариант!! И я согласилась!! Продала мебель, часть вещей, собрала чемодан и поехала в Абхазию. И проработала я там, на узле связи, до 62 года, пока не привезли новую аппаратуру и мои услуги оказались ненужными. Мне дали понять, что в системе КГБ моё присутствие нежелательно, но всё-таки помогли с работой и устроили меня местную школу учителем физики и математики. Там мне ученики-острословы дали сразу секретную кличку Ткаши – мапа, лесная ведьма по менгрельски!! Ну, примерно, как Баба-Яга в русском фольклоре! Наверное, из-за моей сутулости и тяжелого характера! Смех, да и только!! Очень боялись меня, так как плохо понимали точные науки, а спрашивала я строго. Чуть что, сразу «два» в журнал!! Бывало, идешь по тропинке в школу, а ребятня около ступенек перед началом уроков свои детские новости обсуждает, и вдруг тихий возглас: «Ткаши-мапа!!» - и всё, всех как ветром сдуло. И вот как-то шла я на уроки в конце ноября 65 года, вижу, боковым зрением, кто-то стоит на тропинке и смотрит на меня из-за кустов. Обернулась – мальчик лет десяти. Спрашиваю по - русски: «Ты чего здесь притаился, как абрек? Кого поджидаешь?» Он сразу растерялся, смутился, что его раскрыли и, шмыгнув носом, отвечает уже мне по-грузински: «Калбатоно Нонна! С Вами мой папа давно хочет познакомиться, но он очень стеснительный, боится Вас. Вот…просил записку Вам передать…». Сунул мне в руку клочок смятой бумаги и убежал. Думаю, что за чушь!! Вроде как я вышла из возраста невесты! Разворачиваю бумагу, а в ней мелким, убористым почерком написано: «Уважаемая Нонна Гурамовна! С Вами хочет увидеться Роман Кахидзе, отец Мурмана Кахидзе, ученика 3 –ого класса «Б». У меня к Вам серьезный разговор. Очень прошу, придите сегодня вечером в кафе, в Приморском парке. Буду ждать Вас в 19 часов. Роман Кахидзе.»

- Надо заметить, что я очень удивилась подобному приглашению на свидание в кафе. Ну…короче говоря, пошла! Подхожу к стеклянным дверям кафе, смотрю, стоит мужчина небольшого роста с цветами в руках, очень крепкий на вид, мускулистый, с короткой прической и почему-то хмурым лицом. Увидел меня, и сразу заулыбавшись, ко мне вприпрыжку с цветами! Ну….что тут сказать…Я просто покраснела от неожиданности! Стою молчу, держу в руках подаренный букет, а он всё тараторит, тараторит…Пошли в кафе, сели за столик. И вот почему - то, как только мы сели, мне сразу стало легко, спокойно на душе, как - будто со священником в церкви говорю! А Роман не стал ходить вокруг да около, и сразу всё, что хотел сказать выложил напрямик, без экивоков.

- Калбатоно Нонна! Простите, ради Бога, за столь неожиданный стиль приглашения! Мурман меня уговорил, он же приёмный сын у меня, а дороже родного. У нас с женой Лали детей не было долгое время, а когда стало невмоготу, так я ей сказал: «Лали!! Давай усыновим из детского дома мальчишку, после смерти хоть нам на могилу цветы принесет!» Ну, что тут можно сказать! Конечно, она согласилась, всё - таки, обоим по 40 лет уже было, не шутка! Взяли мы Мурмана, когда три года ему было, стали растить, фамилию свою, я ему дал. А потом, три года назад, Лали погибла, её какой-то пьяный сынок замминистра среднего машиностроения сбил на улице Лакобы на папиной «Волге». Вот так… Так мы и остались вдвоем с Мурманом. Я сам служу на спецобъекте кинологом, госдачи охраняю. А однажды Мурман приходит вечером и говорит: «Отец, я тебе очень хорошую женщину нашел, учительницу из нашей школы, Нонну Гурамовну. Она очень на нашу маму похожа, такая же добрая, правда, у неё спина кривая. Но она, отец, тебе очень понравится!» Я в свободную смену ходил несколько раз в школу, присматривался к Вам, наблюдал, как Вы с детьми общаетесь. А Вы строга-а-а-ая!! Это хорошо, так и надо с детьми! Потом думаю: «А как же я с ней познакомлюсь?» Но и тут Мурман выручил, говорит: «Отец, напиши записку, а Ткаши-мапе, тьфу, ты, то есть Нонне Гурамовне, я её передам так, чтобы никто невидел». Ну, а остальное Вы уже знаете!!

Так мы посидели два часа в кафе, а на следующий день я к нему переехала уже вместе с вещами. И ты знаешь, Гена, совсем не пожалела, нисколечко не пожалела!! Иногда даже сидела вечером за швейной машинкой, шила Мурману трусики и тихо незаметно плакала от радости, что вот такое маленькое счастье меня посетило, после пятидесяти лет жизни. А потом, да-а-а….что было потом….Потом Мурман вырос и уехал в Тбилиси поступать в институт. Выучился, пошел работать на Тбилисский авиационный завод, стал там начальником цеха и перестал приезжать к нам с Романом. Кому нужны два старика, вечно рассказывающие о своих болячках и мелких житейских проблемах?! Правильно, никому не нужны….Роман, конечно же, очень переживал, не спал ночами, все валидол сосал, и в начале августа 92 года поехал к Мурману в гости, посмотреть на внуков. А 14 августа началась эта проклятая война абхазов с грузинами. Роман то коренной грузин, из Чакви, аджарец! Звонит мне из Тбилиси 16 августа, пока ещё связь была: «Нонна, ради Бога, прости! Я с квартиры Мурмана звоню, он меня упрашивает не ездить, пока «Мхедриони» всех воров в законе в Абхазии не выловит. Жди через месяц, приеду!» Не приехал…Где он, что с ним, что с Мурманом и внуками я не знаю! Да и у кого спросить? Я, когда он ещё служил кинологом на Госдаче, часто приходила к главному входу и передавала свежеиспеченный хачапури по-имеретински, он просто обожал его! Он служил сутки через трое, дрессировал служебных собак, кормил, лечил. Да что там сейчас говорить!! Его все обожали и собаки и люди, никому плохого не делал!! А в мае 93 года 9-ое Главное Управление КГБ решило Госдачу законсервировать в связи с продолжающейся войной в Абхазии, стали мебель, картины, посуду дорогую вывозить в Москву. Уже никому ненужных служебных собак из вольеров разобрали наши местные абхазы, огороды охранять. Прежнюю свою квартиру, где жила до встречи с Романом, я поменяла через черного маклера еще в 78 году, чтобы было, где жить Мурману с семьей в Тбилиси. И осталась у меня только двухкомнатная квартира, где мы с Романом жили последнее время до этой кошмарной войны. Но зимой 92 года, когда грузины стали обстреливать Афон из гаубиц, фугасный снаряд попал в мою квартиру. Сгорело в квартире почти всё, что было, рухнула даже стена, которая разделяла мою и соседскую комнаты!! Лестничные пролеты в нашем подъезде тоже все обвалились, я по лестнице с улицы к себе на второй этаж залезала! Только и успела вытащить с пожарища чемодан с фотоальбомами, который стоял под кроватью, и обувь. Это было всё, что осталось от моей прошлой жизни. Сначала из жалости меня, конечно же, соседи кормили и давали переночевать! Но не могла же я вечно жить у них, сам подумай!? Я всю жизнь только и преодолевала всякие трудности и лишения, привыкла, знаешь ли, хлебать горя полный рот, закалилась. Пошла, как и многие лишенцы в монастырь… Там мне и предложили туалеты убирать….Сначала, конечно, за еду, потом стали немного денег давать, одежду вот справили, рясу дали, смех, да и только!!

Нонна хрипло от души расмеялась и, стукнув по привычке сухоньким кулаком по колену, спросила: « Гена, а ты и правду подумал, что я настоящая сумашедшая, когда пела песню у собачьих вольеров ночью?» Пурков, молча слушавший Пламенную Нонну, явно не ожидал такого внезапного вопроса в лоб. Решив, что врать в данной ситуации не имеет смысла, честно ответил: «Ну…допустим, подумал, что Вы явно не в себе. Не каждый, заметьте, будет песни распевать ночью в горах!!» - Да, увы, не каждый…будет распевать песни в абхазских горах, далеко не каждый…Впрочем, я это делаю редко, только когда тоска подступает так к горлу, что некуда деваться. В тот день, был у Романа день рождения….Решила, вот, навестить, бывшее место его службы. Да-а-а….Это мой долг, да, да – мой долг! Я не знаю, жив ли он, или нет, вспоминает меня или нет, собирается вернуться или уже раздумал, всё это, в конце уже неважно…Я Роману многим обязана, он дал мне в конце жизни то, о чём я всю жизнь мечтала – спокойную семейную жизнь! А что ещё надо обычной женщине? Правильно, практически больше ничего….Ну….всё…прощай, Гена, иди к своей жене, она ждёт, я знаю. И не говори мне ничего, не надо. Я скоро умру, я знаю….Спасибо, что выслушал старуху, спасибо…

Пурков уже поднялся по горной тропке к собачьим вольерам, встал передохнуть и медленно повернулся посмотреть вниз на разбитый вагончик Нонны. Она стояла около скамейки, и медленно подняв руку, помахала терпеливому слушателю на прощанье… Ему, почему-то, вспомнились стихи малоизвестного японского поэта о долге, которые были прочитаны в далёком детстве.

И веткою счастья
и цветком любви украшен
Древа Жизни ствол.
Но корни!..
Без них засохнет ветвь, падут цветы.
Мечтай о счастье, о любви и ты,
но помни:
Корень Жизни – ДОЛГ!

Добавить комментарий